— Берешь доски и делаешь штук пять широких деревянных подносов с низкими бортиками. Чтоб до завтра сделал.
— Справлюсь барин.
— Так вот, после второго замачивания воду сливаем, и зерно выкладываем на те самые подносы, которые сделает Степан — я провел рукой по гладкой поверхности доски. — Слоем в палец-два толщиной, не больше. Если навалить горой — задохнется, заплесневеет.
— Как в тесноте на печи, — понимающе кивнула одна из женщин. — Дышать нечем, когда много народу.
— Именно! — я обрадовался точному сравнению. — Зерну нужно дышать. И еще ему нужна влага. Поэтому сверху накрываем влажной тканью.
Я демонстративно взял приготовленный кусок чистой ткани, намочил его в ведре и слегка отжал.
— Вот так, чтобы капель не было, но влажная. И ставим в теплое место.
— А как часто поливать? — деловито уточнила Настасья, явно прикидывая, как организовать работу.
— Каждые шесть-восемь часов ткань смачиваем заново, а зерно аккуратно перемешиваем, — я показал движение руками. — Не как тесто месить, а нежно, бережно. Перевернуть, чтобы нижние зерна наверх попали, верхние — вниз.
— А сколько дней так держать? — спросил Степан.
— Три-пять дней, — ответил я. — Всё зависит от температуры и самого зерна. Главное — следить за ростками.
— А как понять, что готово? — спросила Дарья, которая, кажется, всерьез заинтересовалась процессом.
Я улыбнулся:
— Когда росточки будут длиной примерно с ноготь мизинца, вот такие, — я показал пальцами расстояние около трех миллиметров. — Не больше! Если перерастут — солод будет горьким.
— А если недорастут? — не унималась любопытная Дарья.
— Тогда сладость не проявится, — я подмигнул девушке. — Как с человеком — недоспит, злой ходит, переспит — вялый. Всему своя мера нужна.
Настасья хмыкнула, оценив сравнение:
— А потом что? На солнце сушить?
— Можно и на солнце, если погода хорошая, — кивнул я. — Но лучше в печи. Только не в горячей! Температура должна быть такая, чтобы руку можно было держать и не обжечься.
— Это после того, как хлеб испекли, — понимающе кивнула пожилая женщина. — Когда жар спал.
— Верно! Градусов сорок-пятьдесят, не больше. Раскладываем пророщенную пшеницу тонким слоем и сушим часов шесть-восемь. Печь приоткрытой оставляем, чтобы влага выходила.
Степан внимательно слушал запоминая и изредка кивая сам себе.
— А как понять, что высох правильно? — задал он практичный вопрос.
— Правильно высушенное зерно хрустит на зубах, но не твердое, как камень, — объяснил я. — И запах… — я зажмурился, пытаясь подобрать слова. — Запах особенный. Сладковатый, хлебный, с ноткой… свежести, что ли.
— Как хлебная корка, только нежнее, — неожиданно вставила Дарья и тут же смутилась от всеобщего внимания.
А Настасья окинула её оценивающим взглядом, словно впервые увидела.
— Так, — я хлопнул в ладоши, возвращая внимание к делу. — Замачиваем зерно прямо сейчас. Через двенадцать часов, значит…
— К закату, — быстро подсчитал Степан.
— Верно, к закату промываем и заливаем снова. А утром, часов в восемь, уже выкладываем на проращивание.
— Я последнюю смену возьму, — вызвалась Настасья. — Всё равно встаю рано, хозяйство.
— А я ночью могу, — неожиданно сказал Степан. — Мне часто не спится.
Я благодарно кивнул:
— Отлично! Значит, так и порешим. Настасья с бабами первую смену берут, Степан — ночную, а утром я подключусь.
Пока мы говорили, работа уже кипела. Бабы, как заведенные, промывали и замачивали зерно, попутно обсуждая, кто и когда будет приходить проверять.
— А теперь можно и отдохнуть немного, — объявил я, когда последнее корыто было наполнено. — Следующие хлопоты через двенадцать часов.
— Отдыхать — это дело хорошее, — хмыкнул Степан. — Но, может, для начала по кружечке… ну, чтобы процесс лучше запомнился?
Я рассмеялся:
— Хитрый ты, Степан! Но правильно говоришь. По кружечке кваса — для закрепления науки — самое то будет!
Мужики радостно потянулись к бочонку с квасом. Что-то подсказывало мне, что солод у нас получится. Обязательно получится…
Степан подошел ко мне:
— Я всё запомнил, что вы говорили. И что хотел спросить… Если росточки достигли нужной длины, как дальше сушить, а то меня Марфа отвлекла⁈
— А вот об этом, — я понизил голос до заговорщического шепота, — поговорим позже. Это уже целая наука — сушка солода. От неё зависит, какой вкус у пива будет.
Глаза Степана загорелись интересом:
— А разный бывает?
— Еще какой разный! — я кивнул. — От светлого и легкого до темного и крепкого. Но об этом — после того, как первую партию солода сделаем.
Настасья, которая, оказывается, прислушивалась к нашему разговору, решительно вмешалась:
— Ну уж нет, барин! Раз начали учить — договаривайте до конца. А то мужики всё самое интересное себе оставят!
Все дружно рассмеялись на такое заявление.
Я же развел руками, признавая поражение:
— Хорошо, хорошо! Вот как первую смену отстоим — расскажу и про сушку, и даже про то, как определить готовность солода по запаху и вкусу.
— Вот это другой разговор, — удовлетворенно кивнула Настасья и, повернувшись к другим женщинам, громко объявила: — Слыхали? Всем быть тут к закату! Барин дальше учить будет.
