После этого нас повели в гостиную, где уже был накрыт стол для чая. Машка держалась с удивительным достоинством — не заискивала, но и не дерзила, отвечала на вопросы прямо и с умом, и я видел, как в глазах родителей растёт уважение к моей избраннице.
К ужину к нам присоединились ещё несколько родственников, живших неподалеку — двоюродные братья отца с жёнами, его сестра с мужем. Все хотели посмотреть на девушку, сумевшую заполучить в мужья блудного сына семейства. Машка и тут не сплоховала — держалась просто, но с тем достоинством, которое не купишь ни за какие деньги.
Ужинали в столовой при свечах, и старинное серебро поблескивало в их мягком свете. Разговор тёк неспешно — все спрашивали, как дела в Уваровке, бабушка тоже любопытствовала, она там совсем давно была.
— А в доме-то каком живете? — интересовалась матушка, накладывая Машке румяный пирог с грибами.
— Дак в бабушкином, — ответил я, — но к осени или новый поставлю или этот утеплим и уже на будущий год новый возведем. Да и хозяйство растёт, работников прибавляется, надо всех разместить с удобством.
— Это правильно, — кивнула матушка, — о людях нужно заботиться. От того и достаток в доме.
С отцом разговор зашёл о делах. Я особо не распространялся на счёт стекла, но про лесопилку он сам спросил — видать, навел справки у своих знакомых купцов.
— Говорят, ты лес заготавливать начал? — спросил он, подливая мне наливки собственного приготовления, тёмно-вишнёвой, густой как кровь.
Я подтвердил, что стал лес заготавливать и на доски распиливать.
— Дело хорошее, — одобрил отец, — особенно сейчас, когда строительство везде идёт. Ты с кем торгуешь-то? С Игнатьевым, поди?
Я рассказал о своих торговых делах, умолчав, конечно, о конфликтах с местными купцами. Незачем родителей тревожить.
— Вот только с людьми беда, — пожаловался я, — даже с города стал переманивать. Желающих не так много, как нужно.
— Да, наслышан, — кивнул отец. — У самого такая же проблема. Все норовят в город уйти, полегче работу искать.
Он задумался, покрутил в пальцах серебряную рюмку, словно взвешивая что-то, и вдруг сказал:
— А что, если я тебе пару семей со своих деревень отдам? Есть у меня Ивановка и Петровка, не близко к твоим местам, но и не так чтоб совсем далеко. Там народ работящий, но земли маловато, теснятся. Я бы мог отпустить несколько семей, если обещаешь обустроить их как следует.
Я даже не сразу поверил своим ушам. Отец, который готов был меня сватать за непонятно кого лишь бы на пять тысяч озолотиться, теперь сам предлагал мне людей?
— Конечно, — согласился я, стараясь не выдать своего изумления, — обустрою как положено. И жильё справное, и работа по силам.
— Ну вот и порешили, — кивнул отец. — После свадьбы отправлю к тебе старосту, пусть всё оформит как следует.
Машка, слушавшая наш разговор, просияла. Она-то понимала, что это значит — отец признал меня не просто блудным сыном, вернувшимся в семью, но хозяином, которому можно доверить людей.
После ужина женщины ушли в гостиную, а мы с отцом остались в кабинете, куда он пригласил меня для более серьёзного разговора. Там, за бокалом старого вина, припасенного для особых случаев, он вдруг сказал:
— Ты не думай, сын, что я не знаю, как тебе досталось твоё дворянство и боярство для твоей Машеньки. Губернатор-то хоть и молчит, но люди говорят.
Я напрягся, готовый защищаться, но отец лишь усмехнулся:
— Да не кипятись ты. Я не в упрёк это говорю. Наоборот, уважаю. Не каждый сумеет так повернуть дело. Значит, есть в тебе деловая хватка.
Он отпил вино и посмотрел на меня долгим взглядом:
— Только помни, сын: с властями дружить — дело тонкое. Сегодня они тебе помогают, а завтра могут и спросить за это. Будь осторожен. И если что — знай, что отчий дом для тебя всегда открыт.
В этих словах я услышал не только предостережение, но и признание — признание меня как равного, как мужчины, способного принимать решения и нести за них ответственность. И это признание было дороже любых титулов и званий.
Поздно вечером, когда мы с Машкой наконец остались одни в отведённой нам комнате, она села на край кровати и вдруг разрыдалась — не от горя, а от переполнявших её чувств.
— Они приняли меня, — шептала она сквозь слезы, — по-настоящему приняли. Я так боялась, что они будут смотреть на меня свысока, считать недостойной…
Я сел рядом и обнял её за плечи:
— Глупенькая, как они могли не принять тебя? Ты ведь теперь боярыня Мария Фоминична, жена их сына. А кроме того, — добавил я, целуя её мокрую от слёз щеку, — ты просто самая лучшая девушка на свете. И они это сразу поняли, потому что не дураки.
Машка засмеялась сквозь слезы и прижалась ко мне, и в этот момент я почувствовал себя по-настоящему счастливым человеком — у меня была любимая женщина, уважение родителей и своё дело, которое с каждым днём росло и крепло. Что ещё нужно человеку для счастья?
А утро началось с традиций, которые я в своем двадцать первом веке и отродясь не знал. Одним словом — свадьба в родительском доме.
