Разбудили нас ещё до рассвета — точнее, разбудили меня, ибо Машенька, как выяснилось, давно уже была утащена тётками и их сёстрами для каких-то таинственных приготовлений. Я же имел сомнительное удовольствие быть поднятым с постели своим новоиспечённым дядюшкой Степаном, который, судя по запаху, успел с утра пораньше приложиться к хмельному.
— Вставай, вставай, купец заморский! — гаркнул он, срывая с меня одеяло. — Готовься выкупать женушку свою!
— Какой ещё выкуп? — промычал я, пытаясь нащупать одеяло. — Мы уже венчаны.
Степан расхохотался так, что заходили ходуном стены.
— Это по церковному закону вы повенчаны, а по нашему, по родовому, ещё надобно выкуп заплатить! Уж не думал ли ты, что тебе такая красавица, как Машенька, даром достанется?
Я застонал и сел на кровати. Голова после вчерашнего гудела, как церковный колокол. Впрочем, вспомнив минувшую ночь, я не мог не улыбнуться.
— Вижу, вижу, вспомнил что-то приятное, — подмигнул Степан. — Ну-ка, одевайся быстрее, жених! Внизу уже все собрались.
— Кто — все? — спросил я, натягивая порты.
— Как кто? Родня, конечно! Тётки, дядьки, кумовья, сватья… Всех и не упомнишь! А ты думал, свадьба — это только «да» в церкви сказать? Э, брат, у нас так не делается!
Наскоро умывшись и одевшись, я спустился вниз и оторопел. Горница была полна народу — большей частью незнакомого. Судя по нарядам, тут собрались представители всех сословий — от зажиточных купцов до бояр. Увидев меня, толпа разразилась приветственными криками:
— Жених идёт! Жених пожаловал!
Я растерянно улыбался, пытаясь понять, что от меня требуется. На помощь пришёл Фома, вынырнувший из толпы с кружкой сбитня в руках.
— Вот, выпейте для храбрости, — шепнул он, сунув мне в руки дымящийся напиток. — Сейчас начнётся.
— Что начнётся? — так же шёпотом спросил я.
— Выкуп невесты, — хмыкнул Фома. — Вам предстоит пройти испытания, чтобы доказать, что вы достойны Машеньки.
Я едва не поперхнулся сбитнем.
— Но мы же уже… — начал было я, но Фома только махнул рукой.
— Знаю, знаю. Но традиция есть традиция. К тому же, людям повеселиться хочется. Вы уж не подкачайте.
И началось. Сначала меня заставили отгадывать загадки — одна заковыристее другой, при чем это все с учетом на начало девятнадцатого века. Потом пришлось пить из чаши, в которой, клянусь всеми святыми, была не медовуха, а какое-то зелье, от которого язык прилип к нёбу, а глаза едва не выскочили из орбит. Затем последовали силовые испытания — поднять мешок с мукой, перетянуть канат со Степаном (которого я, к его изумлению, всё-таки одолел), станцевать вприсядку (тут я, признаться, выглядел не лучшим образом).
И всё это сопровождалось требованиями выкупа: то платок шёлковый подай, то монету серебряную, то конфеты заморские. К счастью, я, наученный Фомой, заранее набил карманы всякой всячиной, так что отделывался малой кровью.
Но самое странное ждало впереди. После всех испытаний меня усадили на лавку и завязали глаза платком.
— А теперь, барин, — пропела одна из тёток, рыжая и румяная, как наливное яблочко, — ты должен среди десяти девиц узнать свою суженую! По рукам, по голосу, по запаху — как хочешь, только не ошибись!
— А если ошибусь? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает паника.
— Тогда придётся тебе жениться на той, кого выберешь! — расхохотался кто-то из толпы, и все подхватили этот смех.
Я сидел с завязанными глазами, а передо мной, судя по шороху платьев и приглушённым хихиканьям, выстроились в ряд девушки. Одна за другой они подходили ко мне, давали дотронуться до своих рук, что-то шептали на ухо. Я честно пытался угадать по запаху волос, по нежности кожи, по дрожанию голоса — ту единственную, которую уже знал каждой клеточкой своего тела.
Когда подошла седьмая по счёту девушка, сердце моё забилось чаще. Запах лаванды и ещё чего-то неуловимого, присущего только ей… Тонкие пальцы, чуть дрожащие в моих ладонях… И едва слышный шёпот: «Это я, глупый».
— Вот она, моя жена! — воскликнул я, срывая повязку.
Передо мной стояла Машенька — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, в праздничном сарафане, расшитом жемчугом и бисером. Волосы её были заплетены в сложную косу и уложены короной вокруг головы. Она была так хороша, что у меня перехватило дыхание.
Толпа разразилась одобрительными возгласами. Тётки утирали слёзы умиления, мужики радостно требовали ещё вина ради такого случая.
— А что, если бы я не угадал? — шепнул я Машеньке, когда она села рядом со мной.
— Я бы тебя прибила, — так же шёпотом ответила она, улыбаясь. — А потом всё равно забрала бы к себе.
Только к обеду мы сели за стол. Он ломился от яств, все нас поздравляли, кричали здравницы.
Чего там только не было! Жареные поросята с яблоками, гусь, фаршированный кашей и черносливом, рыба, студень, от которого ложка стояла колом, пироги всех мастей и размеров — с мясом, с рыбой, с капустой, с яйцами и луком. Соленья и моченья в деревянных кадках, грибы, огурцы, помидоры. А уж о напитках и говорить нечего — мёд, пиво, квас, наливки всех цветов и вкусов… Столы буквально прогибались под тяжестью угощения.
