Маша покраснела от материнских похвал, но не смутилась, а лишь качнула головой:
— Ну что вы, матушка, при барине-то!
Я стоял и не мог оторвать взгляда. Как такое возможно? Неужели судьба играет со мной, показывая то, что я потерял, в новом обличье? Или это знак, что здесь, в этом времени, у меня есть второй шанс?
Фома с Пелагеей украдкой переглянулись. А Маша, или кто она там на самом деле, только хихикнула, но в глазах её мелькнула искорка любопытства, которую нельзя было не заметить.
Я отвернулся, глядя на приоткрытое окно. «Уваровка, твою мать! Что ж ты мне всё подкидываешь да подкидываешь?»
Ну, если это шанс начать всё заново, я его не упущу. Я и деревню подниму из этой нищеты и запустения, и Фому в дело верну. И, может, даже разберусь, что за чертовщина с этой Машей творится. Слишком уж неожиданно это совпадение. И совпадение ли?
Телега скрипела, как старая шарманка, пока мы тащились из Липовки обратно в Уваровку. Солнце клонилось к закату, заливая поля багрянцем, будто кто-то разлил вино по всему горизонту. Воздух становился прохладнее, и в нём уже чувствовался запах вечерней росы.
В телеге среди узлов и пожитков сидели Пелагея — жена купца Фомы — с дочкой Машей, да жена Петра, брата Ильи, с тремя малыми детьми. К самой телеге на поводу была привязана корова. Пётр с Фомой шагали позади, пыхтя под тяжестью узлов, которые уже не поместились на повозку,
Я с Ильёй плёлся сбоку, поглядывая периодически на Машу.
Она сидела у самого края телеги и придерживала рукой платок от ветра. То и дело бросала на меня взгляды — быстрые, как искры от кремня, но каждый раз, когда наши глаза встречались, она тут же отворачивалась, словно спохватившись. Каждый раз, ловя её взгляд, я чувствовал, как в груди что-то сжимается.
Моя Машка… Хоть и не та, что осталась в Москве XXI века, с её усмешками и подколками про кофе на Арбате. Но как будто она — те же ямочки на щеках, тот же взгляд, будто она знает про меня больше, чем я сам. В её глазах читалось что-то такое… знакомое, родное, что сердце начинало биться чаще.
Я даже себя одёрнул и отвернулся, чтобы не пялиться, но сердце ныло, как после долгого бега. Даже мысль проскочила безумная — а что, если взять и выложить всё как на духу? Но как? «Здравствуй, я из будущего, а ты — копия моей девушки, моей невесты»? Смех, да и только.
Пока я был весь в гляделках с Машей — любуясь, как солнце играет в её волосах, — Илья шагал с другой стороны и всё время что-то бубнил по дороге. Но я его почти не слушал, увлечённый собственными размышлениями.
В голове вместе со всем остальным крутились мысли про три дня, которые я прожил в этом мире, в Уваровке. Три дня — будто три года прошло. И хотя что я там сделал? И то теперь все в деревне смотрят на меня как на диковинку заморскую. А ещё староста Игнат Силыч с его вечно кислой рожей… Во! Вспомнил! Вот о чём я хотел расспросить Илью.
— Илья, — начал я, немного понизив голос, чтобы не слышали Пётр с Фомой, что шли позади, да женщины с детьми, которые сидели на телеге. — Скажи, а что за фрукт наш Игнат? Чего он такой дерзкий-то ходит, как царь в изгнании? Такое впечатление, что всех вас строит и того и гляди за кнут схватится.
Илья посмотрел на меня очень внимательно и даже хмыкнул. Потом сплюнул на дорогу — точно в середину колеи — и заговорил, будто бы ждал этого разговора давно.
— Игнат то, барин, мужик непростой. Он, видишь ли, в прошлом боярином был — настоящим боярином, с землёй, с крепостными. Только провинился чем-то перед князем. То ли подати зажал, то ли еще что-то. Никто этого толком не знает, но что-то да было — да так серьёзно, что князь разгневавшись, в ссылку его отправил — в какую-то глушь, чуть ли не за Урал.
Илья, немного помолчав, продолжил, покачивая головой:
— Земли его с крепостными, ясное дело, мигом растащили — кто поближе к князю стоял, тот и урвал кусок. А когда срок ссылки вышел — а был он там лет пять, не меньше — он, значит, вернулся, а всё тю-тю: ни земель, ни дома, ни гроша за душой. Друзья старые, евонные, что в Туле да в Москве водились, от него отвернулись, как от чумного, боялись дружбу показывать перед князем. Мол, а вдруг и на нас гнев падёт?
Маша прислушивалась к рассказу, и было видно, как она незаметно покосилась на меня — видимо, проверяя, насколько серьёзно я воспринимаю слова Ильи.
— Батюшка ваш, когда вы только родились, — продолжал Илья, смахнув пот с лба, — бабку вашу с Уваровки забрал к себе, чтоб с внуком была рядом, а Игнату, когда тот к нему обратился, сжалился над старым приятелем и предложил старостой с Уваровку сесть. Дружили с ним когда-то, ещё молодыми были, вместе по постоялым дворам шатались. Ну вот он уже и двадцать годков тут сидит — старостой-то. И всё ещё помнит, каково это было — боярином быть, людьми командовать. Потому и ходит гордый, будто корона на нём невидимая. А мужики наши — они это чувствуют, понимают. Ведь и видно — не простой мужик, образованный. Грамоте обучен, счёт знает, с боярами говорить умеет.
— Вот оно что, — протянул я задумчиво. — А я-то думал, просто характер такой вредный.
