Сходил к буфетной стойке за водкой, пивом и конфеты на тарелочке принес, на них лысый отреагировал с раздражением: «Возьмешь своим ребятам». Тот: «И ты». — «Мои перебьются». Какой-то напряг денежный.
— Рассчитались? — первый спрашивает. И заказывает горячие блюда малюсенькой официантке Рите с паклей высветленных добела волос — как в театральном парике она.
И еще раньше чем официантка вынырнула из-за кадки с огромным фикусом, неся тарелки с жареной печенкой, и раньше чем громкоговоритель на стене возле «Девятого вала» Айвазовского окончил передачу из Москвы со стадиона, где милиция в этот час была приведена к торжественной присяге, — впрочем, особо не прислушивались, — в нарастающем, разрозненном, громком говоре зала, в ярых выкриках установилось что-то общее. Война. Этот пласт жизни здесь еще так близок. Бессвязные воспоминания, толки о ней, все о ней, или нет — о себе на ней.
— На фронте я все прошел, от корочки до корочки, — сказал лысый, раненный в темя, подливая мне водки в рюмку. И замкнулся.
— Гляди, наёршился. — Его напарник чокнулся о мою рюмку, выпил и, откинувшись раздольно на спинку стула, с веселой осатанелостью заговорил о своем немце: — Я ему вызвездил, дал понять!
— Чего говорите? — чей-то выкрик ему.
— Ничаво! Мы промеж себя.
Здесь друг друга знают: это работники баз, торговых точек, шоферы. Официантка Рита время от времени возмущенно, и все напрасно, призывает к тишине; наотрез крутнув головой в пакле волос, отказывается брать заказ у человека, не снявшего в гардеробе пальто. А он распахивается, давая понять ей — из бани, в чистой нательной рубашке под пальто.
Здоровый дяденька без шеи, крутой затылок примкнут прямо к тяжелой спине, тупой подбородок вздернут, мотая кулачищами в воздухе, громоподобным голосом пересилил всех:
— Против нас кто ни шел, погибнет, это в писании сказано!
В двери возникает милиционер — низкорослый, кургузый. Обходит свой участок в предпраздничной городской смутности. Застревает в проеме открытой двери, оглядывая зал. Да тут, похоже, скоро что-нибудь назреет. Постоит-постоит и уйдет пока дальше своим маршрутом по участку. Но вернется.
Там, за столиком, заспорили:
— А как, если война опять?
И тот, бесшейный, гоготнул:
— Меня-то не возьмут, меня на племя оставят.
Пьяный щупленький старичок с пригнутым, голым, набранным в складки серым затылком шаркал от стола к столу и свободные стулья придвигал аккуратно плотнее к столу, кое-кого, может знакомого, может нет, огревал увесистым кулаком по спине, пьяно вопрошая: «Вразуми!» — Пока сам не схлопотал сдачи по шее и мат. С обидой плюхнулся на стул, свесив голову, взвыл бессвязно:
Задерганная малюсенькая Рита всей силой своего раздражения не могла унять его, а вышибалой не была. Остальным он не мешал, внимания не обращали.
Приверженность к тем схваткам, одолению, огню, смертям и мукам, от которых победа так и не дала отшатнуться, опомниться. Все это сидит внутри покореженно-воинственно-опально и взрывается темными порывами.
Вечером в центре города иллюминация. Тем гуще темнота окраины, как отойдешь немного. В том краю, где глубокий овраг, а за ним на крутизне Казанское кладбище, издалека в кромешной темени неизменно горят светлячками лампадки на староверческих могилах.
С родины Курганова, бывшего начальника полиции в лагере военнопленных, получен ответ на запрос о нем. На официальном бланке райкома партии:
«…По сообщению председателя Крюковского сельского Совета тов. Шумеева, тов. Курганов И. Г. умер лет 13 тому назад в больнице города Хабаровска.
Имеется сын и вторая жена, первая от него отказалась, но где они живут, неизвестно.
Есть адрес его брата — Курганова Якова Григорьевича, возможно, он знает о них более подробно, чем жители села Крюкова.
Если разыщете жену и сына Курганова, то прошу сообщить Крюковскому с / совету для сведения.
С уважением секретарь Глебовского райкома КПСС
Н. Жарков».
Из колхоза «Рассвет» от брата Курганова:
