Что-то преследовало меня, и это на каждом шагу усиливало мою тревогу. А тут поле моего зрения одно за другим стали заслонять полупрозрачные зубчатые колёса. В страхе, что наступила моя последняя минута, я шёл, стараясь держать голову прямо. Зубчатых колёс становилось всё больше, они вертелись всё быстрей. В то же время справа со́сны с застывшими переплетёнными ветвями стали принимать такой вид, как будто я смотрел на них сквозь мелко гранённое стекло. Я чувствовал, что сердце у меня бьётся всё сильнее, и много раз пытался остановиться на краю дороги. Но, словно подталкиваемый кем-то, никак не мог этого сделать.
Через полчаса я лежал у себя в мезонине, крепко закрыв глаза, с жестокой головной болью. И вот под правым веком появилось крыло, покрытое, точно чешуёй, серебряными перьями. Оно ясно отражалось у меня на сетчатке. Я открыл глаза, посмотрел на потолок и, разумеется, убедившись, что на потолке ничего похожего нет, опять закрыл глаза. Но снова серебряное крыло отчётливо обозначилось во тьме. Я вдруг вспомнил, что на радиаторе автомобиля, на котором я недавно ехал, тоже были изображены крылья…
Тут кто-то торопливо взбежал по лестнице и сейчас же опять побежал вниз. Я понял, что это моя жена, испуганно вскочил и бросился в полутёмную комнату под лестницей. Жена сидела, низко опустив голову, с трудом переводя дыхание, плечи её вздрагивали.
— Что такое?
— Ничего.
Жена наконец подняла лицо и, с трудом выдавив улыбку, сказала:
— В общем, право, ничего, только мне почему-то показалось, что вы вот-вот умрёте…
Это было самое страшное, что мне приходилось переживать за всю мою жизнь. Писать дальше у меня нет сил. Жить в таком душевном состоянии — невыразимая мука! Неужели не найдётся никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?
Это было во втором этаже одного книжного магазина. Он, двадцатилетний, стоял на приставной лестнице европейского типа перед книжными полками и рассматривал новые книги. Мопассан, Бодлер, Стриндберг, Ибсен, Шоу, Толстой…
Тем временем надвинулись сумерки. Но он с увлечением продолжал читать надписи на корешках. Перед ним стояли не столько книги, сколько сам «конец века». Ницше, Верлен, братья Гонкуры, Достоевский, Гауптман, Флобер…
Борясь с сумраком, он разбирал их имена. Но книги стали понемногу погружаться в угрюмый мрак. Наконец рвение его иссякло, он уже собрался спуститься с лестницы. В эту минуту как раз над его головой внезапно загорелась электрическая лампочка без абажура. Он посмотрел с лестницы вниз на приказчиков и покупателей, которые двигались среди книг. Они были удивительно маленькими. Больше того, они были какими-то жалкими.
— Человеческая жизнь не стоит и одной строки Бодлера…
Некоторое время он смотрел с лестницы вниз на них, вот таких…
Сумасшедшие были одеты в одинаковые халаты мышиного цвета. Большая комната из-за этого казалась ещё мрачнее. Одна сумасшедшая усердно играла на фисгармонии гимны. Другая посередине комнаты танцевала или, скорее, прыгала.
Он стоял рядом с румяным врачом и смотрел на эту картину. Его мать десять лет назад ничуть не отличалась от них. Ничуть… В самом деле, их запах напомнил ему запах матери.
— Что ж, пойдём!
Врач повёл его по коридору в одну из комнат. Там в углу стояли большие стеклянные банки с заспиртованным мозгом. На одном он заметил лёгкий белёсый налёт. Как будто разбрызгали яичный белок. Разговаривая с врачом, он ещё раз вспомнил свою мать.
— Человек, которому принадлежал этот мозг, был инженером N-ской электрической компании. Он считал себя большой, чёрной блестящей динамо-машиной.
Избегая взгляда врача, он посмотрел в окно. Там не было видно ничего, кроме кирпичной ограды, усыпанной сверху осколками битых бутылок. Но и они бросали смутные белёсые отблески на редкий мох.
Он жил за городом в доме с мезонином. Из-за рыхлого грунта мезонин как-то странно покосился.
В этом доме его тётка часто ссорилась с ним. Случалось, что мирить их приходилось его приёмным родителям. Но он любил свою тётку больше всех. Когда ему было двенадцать, его тётка, которая так и осталась не замужем, была уже шестидесятилетней старухой.
Много раз в мезонине за городом он размышлял о том, всегда ли те, кто любит друг друга, друг друга мучают. И всё время у него было неприятное чувство, будто покосился мезонин.
Над рекой Сумидагава навис угрюмый туман. Из окна бегущего пароходика он смотрел на вишни острова Муко́дзима.
Вишни в полном цвету казались ему мрачными, как развешанные на верёвке лохмотья. Но в этих вишнях — в вишнях Мукодзима, посаженных ещё во времена Эдо, — он некогда открыл самого себя.
Сидя с одним старшим товарищем за столиком в кафе, он непрерывно курил. Мало говорил. Но внимательно прислушивался к словам товарища.
— Сегодня я полдня ездил в автомобиле.
— По делам?
Облокотившись о стол, товарищ самым небрежным тоном ответил:
— Нет, просто захотелось покататься!