Эти слова раскрепостили его — открыли доступ в неведомый ему мир, близкий к богам мир «я». Он почувствовал какую-то боль. И в то же время почувствовал радость.
Кафе было очень маленькое. Но из-под картины с изображением Пана свешивались толстые мясистые листья каучукового деревца в красном вазоне.
При непрекращающемся ветре с моря он развернул английский словарь и водил пальцем по словам.
«Talaria — обувь с крыльями, сандалии.
Tale — рассказ.
Talipot — пальма, произрастающая в восточной Индии. Ствол от пятидесяти до ста футов высоты, листья идут на изготовление зонтиков, вееров, шляп. Цветёт раз в семьдесят лет…»
Воображение ясно нарисовало ему цветок этой пальмы. В эту минуту он почувствовал в горле незнакомый до того зуд и невольно выплюнул на словарь слюну.
Слюну? Но это была не слюна.
Он подумал о краткости жизни и ещё раз представил себе цветок этой пальмы, гордо высящейся далеко за морем…
Он внезапно… это было действительно внезапно… Он стоял перед витриной одного книжного магазина и, рассматривая собрание картин Ван Гога, внезапно понял, что такое живопись. Разумеется, это были репродукции. Но и в репродукциях он почувствовал свежесть природы.
Увлечение этими картинами заставило его взглянуть на всё по-новому. С некоторых пор он стал обращать пристальное, постоянное внимание на изгибы древесных веток и округлость женских щёк.
Однажды в дождливые осенние сумерки он шёл за городом под железнодорожным виадуком. У насыпи за виадуком остановилась ломовая телега. Проходя мимо, он почувствовал, что по этой дороге ещё до него кто-то прошёл. Кто? Ему незачем было спрашивать себя об этом.
Он, двадцатитрёхлетний, внутренним взором видел, как этот мрачный пейзаж окинул пронизывающим взором голландец с обрезанным ухом, с длинной трубкой в зубах…
Он шагал под дождём по асфальту. Дождь был довольно сильный. В заполнившей всё кругом водяной пыли он чувствовал запах резинового макинтоша.
И вот в проводах высоко над его головой вспыхнула лиловая искра. Он как-то странно взволновался. В кармане пиджака лежала рукопись, которую он собирался отдать в журнал своих друзей. Идя под дождём, он ещё раз оглянулся на провода.
В проводах по-прежнему вспыхивали острые искры. Во всей человеческой жизни не было ничего, чего ему особенно хотелось бы. И только эту лиловую искру… только эту жуткую искру в воздухе ему хотелось схватить хотя бы ценой жизни.
У трупов на большом пальце болталась на проволоке бирка. На бирке значились имя и возраст. Его приятель, нагнувшись, ловко орудовал скальпелем, вскрывая кожу на лице одного из трупов. Под кожей лежал красивый жёлтый жир.
Он смотрел на этот труп. Это ему нужно было для новеллы — той новеллы, где действие развёртывалось на фоне древних времён. Трупное зловоние, похожее на запах гнилого абрикоса, было неприятно. Его друг, нахмурившись, медленно двигал скальпелем.
— В последнее время трупов не хватает, — сказал приятель.
Тогда как-то сам собой у него сложился ответ: «Если бы мне не хватало трупов, я без всякого злого умысла совершил бы убийство». Но, конечно, этот ответ остался невысказанным.
Под большим дубом он читал книгу учителя. На дубе в сиянии осеннего дня не шевелился ни один листок.
Где-то далеко в небе в полном равновесии покоятся весы со стеклянными чашками — при чтении книги учителя ему чудилась такая картина…
Понемногу светало. Он окинул взглядом большой рынок на углу улицы. Толпившиеся на рынке люди и повозки окрасились в розовый цвет.
Он закурил и медленно направился к центру рынка. Вдруг на него залаяла маленькая чёрная собака. Но он не испугался. Больше того, даже эта собачка была ему приятна.
В самом центре рынка широко раскинул свои ветви платан. Он стал у ствола и сквозь ветви посмотрел вверх, на высокое небо. В небе, как раз над его головой, сверкала звезда.
Это случилось, когда ему было двадцать пять лет, — на третий месяц после встречи с учителем.
В подводной лодке было полутемно. Скорчившись среди заполнявших всё кругом механизмов, он смотрел в маленький окуляр перископа. В окуляре отражался залитый светом порт.
— Отсюда, вероятно, виден «Конго»? — обратился к нему один флотский офицер.
Глядя на крошечные военные суда в четырёхугольной линзе, он почему-то вдруг вспомнил сельдерей. Слабо пахнущий сельдерей на порции бифштекса в тридцать сэнов.
Он прохаживался по перрону одной новой станции. После дождя поднялся ветер. Было ещё полутемно. За перроном несколько железнодорожных рабочих дружно подымали и опускали кирки и что-то громко пели.
Ветер, поднявшийся после дождя, унёс песню рабочих и его настроение. Он не зажигал папиросы и испытывал не то страдание, не то радость. В кармане его пальто лежала телеграмма: «Учитель при смерти…»
Из-за горы Мацуяма, выпуская тонкий дымок, извиваясь, приближался утренний шестичасовой поезд на Токио.