Это было на балконе отеля, стоявшего среди зазеленевших деревьев. Он забавлял мальчика, рисуя ему картинки. Сына дочери сумасшедшего, с которой разошёлся семь лет назад.
Дочь сумасшедшего курила и смотрела на их игру. С тяжёлым сердцем он рисовал поезда и аэропланы. Мальчик, к счастью, не был его сыном. Но мальчик называл его «дядей», что для него было мучительней всего.
Когда мальчик куда-то убежал, дочь сумасшедшего, затягиваясь сигаретой, кокетливо сказала:
— Разве этот ребёнок не похож на вас?
— Ничуть не похож. Во-первых…
— Это, кажется, называется «воздействие в утробный период»?
Он молча отвёл глаза. Но в глубине души у него невольно поднялось жестокое желание задушить её.
Сидя в углу кафе, он разговаривал с приятелем. Приятель ел печёное яблоко и говорил о погоде, о холодах, наступивших в последние дни. Он сразу уловил в его словах нечто противоречивое.
— Ты ведь ещё холост?
— Нет, в будущем месяце женюсь.
Он невольно замолчал. Зеркала в стенах отражали его бесчисленное множество раз. Будто чем-то холодно угрожая…
— Отчего ты нападаешь на современный общественный строй?
— Оттого, что я вижу зло, порождённое капитализмом.
— Зло? Я думал, ты не признаёшь различия между добром и злом. Ну, а твой образ жизни?
…Так он беседовал с ангелом. Правда, с ангелом, на котором был безупречный цилиндр…
На него напала бессонница. Вдобавок начался упадок сил. Каждый врач ставил свой диагноз. Кислотный катар, атония кишок, сухой плеврит, неврастения, хроническое воспаление суставов, переутомление мозга…
Но он сам знал источник своей болезни. Это был стыд за себя и вместе с тем страх перед ними. Перед ними — перед обществом, которое он презирал!
Однажды в пасмурный, мрачный осенний день, сидя в углу кафе с сигарой в зубах, он слушал музыку, льющуюся из граммофона. Эта музыка как-то странно проникала ему в душу. Он подождал, пока она кончится, подошёл к граммофону и взглянул на этикетку пластинки.
«Magic flute» — Mozart31.
Он мгновенно понял. Моцарт, нарушивший заповедь, несомненно тоже страдал. Но вряд ли так, как он… Понурив голову, он медленно вернулся к своему столику.
Он, тридцатипятилетний, гулял по залитому весенним солнцем сосновому бору. Вспоминая слова, написанные им два-три года назад: «Боги, к несчастью, не могут, как мы, совершить самоубийство».
Снова надвинулась ночь. В сумеречном свете над бурным морем непрерывно взлетали клочья пены. Под таким небом он вторично обручился со своей женой. Это было для них радостью. Но в то же время и мукой. Трое детей вместе с ними смотрели на молнии над морем. Его жена держала на руках одного ребёнка и, казалось, сдерживала слёзы.
— Там, кажется, видна лодка?
— Да.
— Лодка со сломанной мачтой.
Воспользовавшись тем, что спал один, он хотел повеситься на своём поясе на оконной решётке. Однако, сунув шею в петлю, вдруг испугался смерти; но не потому, что боялся предсмертных страданий. Он решил проделать это ещё раз и, в виде опыта, проверить по часам, когда наступит смерть. И вот, после лёгкого страдания, он стал погружаться в забытьё. Если бы только перешагнуть через него, он, несомненно, вошёл бы в смерть. Он посмотрел на стрелку часов и увидел, что его страдания длились одну минуту и двадцать с чем-то секунд. За окном было совершенно темно. Но в этой тьме раздался крик петуха.
«Divan» ещё раз влил ему в душу новые силы. Это был неизвестный ему «восточный Гёте». Он видел Гёте, спокойно стоящего по ту сторону добра и зла, и чувствовал зависть, близкую к отчаянию. Поэт Гёте в его глазах был выше Христа. В душе у этого поэта были не только Акрополь и Голгофа, в ней расцвели и розы Аравии. Если бы у него хватило сил идти вслед за ним… Он дочитал «Divan» и, успокоившись от ужасного волнения, не мог не презирать горько самого себя, рождённого евнухом жизни.
Самоубийство мужа его сестры нанесло ему внезапный удар. Теперь ему предстояло заботиться о семье сестры. Его будущее, по крайней мере для него самого, было сумрачно, как вечер. Чувствуя что-то близкое к холодной усмешке над своим духовным банкротством (его пороки и слабости были ясны ему все без остатка), он по-прежнему читал разные книги. Но даже «Исповедь» Руссо была переполнена героической ложью. В особенности в «Новой жизни» — он никогда ещё не встречал такого хитрого лицемера, как герой «Новой жизни». Один только Франсуа Вийон проник ему в душу. Среди его стихотворений он открыл одно, носившее название «Прекрасный бык».
Образ Вийона, ждущего виселицы, стал появляться в его снах. Сколько раз он, подобно Вийону, хотел опуститься на самое дно! Но условия его жизни и недостаток физической энергии не позволяли ему сделать это. Он постепенно слабел. Как дерево, сохнущее с вершины, которое когда-то видел Свифт…
У неё было сверкающее лицо. Как если бы луч утреннего солнца упал на тонкий лёд. Он был к ней привязан, но не чувствовал любви. Больше того, он и пальцем не прикасался к её телу.
— Вы мечтаете о смерти?
— Да… нет, я не так мечтаю о смерти, как мне надоело жить.