Китискэ. Принц страны Бэрэн, Эсу Киристо-сама, а также принцесса соседнего царства Санта-Мария-сама.
Судья. Какого же они вида?
Китискэ. Эсу Киристо, являющийся нам во сне, красивый юноша, облачённый в лиловое офурисодэ. Принцесса Санта-Мария в каидори, расшитом золотом и серебром.
Судья. Какие же основания к тому, что они стали богами этой секты?
Китискэ. Эсу Киристо-сама влюбился в принцессу Санта-Мария, умер от любви и потому стал богом, помышляя спасти тех, кто страдает так же, как он.
Судья. Откуда и от кого ты принял такое учение?
Китискэ. В течение трёх лет я скитался по разным местам. И тогда на берегу моря меня просветил незнакомый мне рыжеволосый человек.
Судья. Какой обряд был совершён при твоём посвящении?
Китискэ. Я принял святую воду и был наречён Дзюриано.
Судья. А куда направился потом тот рыжеволосый человек?
Китискэ. Это дивная вещь. Он ступил на бурные волны и куда-то скрылся.
Судья. Твой конец близок, а ты рассказываешь небылицы! Смотри, тебе плохо придётся.
Китискэ. Я не лгу. Всё чистая правда.
Судье речи Китискэ показались странными. Они совершенно расходились с речами христиан, которых он допрашивал раньше. Однако сколько он ни допрашивал Китискэ со всей строгостью, тот упорно не отступал от того, что сказал раньше.
Согласно законам страны, Дзюриано Китискэ в конце концов был приговорён к распятию.
В назначенный день его провели по всему городу, а затем на лобном месте безжалостно пригвоздили к кресту. Крест вырисовывался силуэтом на фоне неба высоко над окружающей бамбуковой оградой. Подняв взор к небу и громким голосом возглашая молитву, Китискэ бесстрашно перенёс удары копий палачей. Когда он начал молиться, в небе над его головой сгустились клубы туч и на лобное место потоками хлынул ужасающий дождь. Когда небо опять прояснилось, распятый Дзюриано Китискэ уже испустил дух. Но тем, кто стоял за оградой, казалось, что в воздухе ещё разносится его голос, творящий молитву.
Это была простая, бесхитростная молитва: «О принц страны Бэрэн, где ты теперь? Слава тебе!»
Когда его тело сняли с креста, палачи изумились: оно источало дивный аромат. А изо рта у него, сияя свежей белизной, расцвела лилия.
Такова жизнь Дзюриано Китискэ, как она рассказана в «Нагасаки-тёмонсю», «Кокё-идзи», «Кэйко-хайсёкудан» и так далее. И из всех японских мучеников веры это жизнь моего самого любимого святого глупца.
Бисэй стоял внизу под мостом и ждал её.
Наверху, над ним, за высокими каменными перилами, наполовину обвитыми плющом, по временам мелькали полы белых одежд проходивших по мосту прохожих, освещённые ярким заходящим солнцем и чуть-чуть колыхающиеся на ветру… А она всё не шла.
Бисэй с лёгким нетерпением подошёл к самой воде и стал смотреть на спокойную реку, по которой не двигалась ни одна лодка.
Вдоль реки сплошной стеной рос зелёный тростник, а над тростником кое-где круглились густые купы ив. И хотя река была широкая, поверхность воды, стиснутая тростниками, казалась узкой. Лента чистой воды, золотя отражение единственного перламутрового облачка, тихо вилась среди тростников… А она всё не шла.
Бисэй отошёл от воды и, шагая взад и вперёд по неширокой отмели, стал прислушиваться к медленно наполнявшейся сумраком тишине.
На мосту движение уже затихло. Ни звука шагов, ни стука копыт, ни дребезжанья тележек — оттуда не слышалось ничего. Шелест ветра, шорох тростника, плеск воды… потом где-то пронзительно закричала цапля. Бисэй остановился: видимо, начался прилив, вода, набегающая на илистую отмель, сверкала ближе, чем раньше… А она всё не шла.
Сердито нахмурившись, Бисэй стал быстрыми шагами ходить по полутёмной отмели под мостом. Тем временем вода потихоньку, шаг за шагом затопляла отмель. И его кожи коснулась прохлада тины и свежесть воды. Он поднял глаза — на мосту яркий блеск заходящего солнца уже потух, и на бледно-зеленоватом закатном небе чернел чётко вырезанный силуэт каменных перил… А она всё не шла.
Бисэй наконец остановился.
Вода, уже лизнув его ноги, сверкая блеском холодней, чем блеск стали, медленно разливалась под мостом. Несомненно, не пройдёт и часа, как безжалостный прилив зальёт ему и колени, и живот, и грудь. Нет, вода уже выше и выше, и вот уже его колени скрылись под волнами реки… А она всё не шла.
Бисэй с последней искрой надежды снова и снова устремлял взор к небу, на мост.
Над водой, заливавшей его по грудь, давно уже сгустилась вечерняя синева, и сквозь призрачный туман доносился печальный шелест листвы ив и густого тростника. И вдруг, задев Бисэя за нос, сверкнула белым брюшком выскочившая из воды рыбка и промелькнула над его головой. Высоко в небе зажглись пока ещё редкие звёзды. И даже силуэт обвитых плющом перил растаял в быстро надвигавшейся темноте… А она всё не шла.