Но вот, когда последний период жары уже готов был смениться ранней осенью, однажды, отправляясь на службу, муж захотел сменить пропотевший воротничок. К сожалению, ни одного воротничка дома не оказалось, все были сданы в прачечную. Муж, всегда приветливый, недовольно нахмурился. Пристёгивая подтяжки, он — чего раньше никогда не случалось — колко сказал:
— Плохо, если ты только и знаешь, что писать романы.
Нобуко молчала и, опустив глаза, счищала пыль с пиджака.
Через два-три дня вечером муж, начав с помещённой в вечерней газете статьи по продовольственному вопросу, заговорил о том, нельзя ли ещё немного уменьшить месячные расходы.
— Не вечно же тебе оставаться студенткой! — вырвалось у него.
Нобуко, равнодушно отвечая, вышивала мужу галстук. Муж с совершенно неожиданной настойчивостью продолжал своё.
— Вот хоть этот галстук — разве не дешевле купить готовый? — сказал он раздражённым тоном.
Она опять промолчала. В конце концов муж, надувшись, уткнулся в какой-то свой коммерческий журнал. Но когда свет в спальне был потушен, Нобуко, лежа спиной к мужу, почти шёпотом произнесла:
— Я не буду больше писать романов.
Муж не ответил. Немного погодя она ещё тише повторила то же самое. И сейчас же за тем заплакала. Муж слегка побранил её. Всё же и после этого слышались её прерывистые всхлипывания. Но потом Нобуко вдруг тесно прижалась к мужу…
На другой день они опять стали дружными супругами, как было раньше.
Но вскоре случилось так, что и после полуночи муж ещё не вернулся со службы. Когда же он наконец пришёл, то от него несло водкой, и он не мог снять с себя макинтош.
Нобуко, насупив брови, быстро переодела мужа. А он, с трудом ворочая языком, ещё и съязвил:
— Сегодня вечером меня не было дома, верно, роман здорово подвинулся!
Несколько раз с его женственных губ слетали подобные слова. Когда в этот вечер Нобуко ложилась спать, из глаз у неё невольно покатились слёзы. Если бы это видела Тэруко, как бы она плакала вместе с ней! «Тэруко! Тэруко! Единственное моё прибежище — это ты…» — не раз мысленно взывала Нобуко к сестре, мучаясь тем, что от спящего мужа разит винным перегаром, и ворочалась в постели всю ночь, не смыкая глаз.
Но и это на другой день кончилось тем, что они само собой незаметно помирились.
Так это повторилось не раз и не два, а тем временем наступила поздняя осень. Нобуко всё реже садилась за стол и всё реже бралась за перо. В это время и муж уже не выслушивал её разговоров о литературе с прежним любопытством. По вечерам, сидя друг против друга за хибати, они убивали время в мелочных разговорах о домашнем хозяйстве. Такие темы для мужа, по крайней мере, после вечерней водки, представляли наибольший интерес. Всё же иногда Нобуко глядела на него с сожалением. Но он, ни о чём не подозревая, покусывая недавно отпущенную бородку, откровенней, чем обычно, говорил с задумчивым видом:
— Если бы хоть пошли дети…
Между тем вскоре в ежемесячных журналах стало появляться имя двоюродного брата. Выйдя замуж, Нобуко, точно забыв о Сюнкити, прекратила переписку с ним. Только из писем сестры она знала, что с ним, — что он окончил университет, что он организовал с товарищами журнал. Она и не обнаруживала желания знать о нём сколько-нибудь больше. Но когда видела в журналах его рассказы, на сердце у неё становилось тепло, как в прежние времена. Перелистывая страницы, Нобуко улыбалась про себя. Сюнкити и в своих рассказах применял, как Миямото Мусаси, два меча — иронию и юмор. Ей, однако, — может быть, беспричинно, — казалось, что за этой весёлой иронией чувствуется какая-то разочарованность, раньше ему не свойственная. И думала она об этом не без самообвинения.
С этих пор Нобуко стала держаться по отношению к мужу ещё нежней. За остывшим к ночи хибати муж видел её всегда ясно улыбающееся лицо. Это лицо было напудрено и казалось моложе, чем раньше. Раскладывая своё рукоделье, она вслух перебирала воспоминания о времени их свадьбы в Токио. То, что она так подробно это помнила, было для мужа и неожиданно и приятно. «Ты даже это помнишь!» — подтрунивал он, и Нобуко отвечала ему только безмолвным ласковым взглядом. Но почему всё это так врезалось в её память — она и сама иногда удивлялась про себя.
Вскоре письмо матери известило Нобуко, что она приготовила свадебные подарки для младшей дочери. В письме говорилось также, что Сюнкити перед свадьбой с Тэруко перебрался в новый дом в пригороде, в районе Яманотэ. Нобуко сейчас же написала матери и сестре длинное поздравительное письмо. «Мы тут только вдвоём, без прислуги, и потому, как ни жаль, на свадьбу я не смогу приехать…» И когда она так писала, её кисть (отчего — она сама не знала) не раз останавливалась на бумаге. Тогда она поднимала глаза и смотрела на сосновую рощу за окном. Сосны темнели густой зеленью под бледным зимним небом.
Вечером Нобуко говорила с мужем о замужестве Тэруко. Муж, по обыкновению слегка улыбаясь, с интересом слушал, как Нобуко подражает манере сестры разговаривать. А Нобуко почему-то казалось, словно она рассказывает о Тэруко самой себе.