Но Тэруко, несмотря на увещевания сестры, всё не переставала плакать. Чувствуя жестокую радость, Нобуко молча смотрела на вздрагивающие плечи сестры. Потом, как будто боясь, чтобы не услышала прислуга, нагнулась к Тэруко и тихо проговорила:
— Если я виновата, прости. Если только Тэру-сан счастлива, это мне всего дороже. Право! Если только Сюн-сан любит Тэруко…
Пока она так говорила, голос её под действием собственных слов постепенно смягчился. Тогда Тэруко вдруг опустила рукав и подняла залитое слезами лицо. В её глазах сверх ожидания не было ни печали, ни гнева. Их высушила и зажгла непобедимая ревность.
— Почему же сестрица… почему сестрица вчера вечером… — Не договорив, Тэруко опять закрыла лицо руками и судорожно зарыдала…
Два-три часа спустя Нобуко, торопясь попасть к конечной остановке трамвая, снова покачивалась в коляске рикши. Весь видимый её глазам мир помещался в четырёхугольном целлулоидном оконце, прорезанном в поднятом верхе коляски. В оконце медленно, безостановочно уходили назад домики предместья и пожелтевшие ветви деревьев. И неподвижным среди всего этого было только одно покрытое лёгкими облачками холодное, осеннее небо.
На душе у Нобуко был покой. Но над этим покоем господствовала печальная покорность судьбе. Когда припадок Тэруко прошёл, то примирение, вызвав новые слёзы, без труда сделало их прежними дружными сёстрами. Но случившееся, поскольку оно случилось, всё ещё тяжело лежало у Нобуко на сердце. И когда, не дожидаясь кузена, она садилась в коляску, её сердце леденила мысль, что теперь они с сестрой навеки чужие.
Вдруг Нобуко подняла глаза. В целлулоидном оконце показалась фигура кузена, с тросточкой в руках шагавшего по грязной улице. У неё дрогнуло сердце. Остановить коляску? Или проехать мимо? Сдерживая биение сердца, она в своей коляске с поднятым верхом некоторое время бесплодно колебалась. Но расстояние между ней и Сюнкити всё сокращалось. Он медленно шёл под тусклым солнечным светом по покрытой лужами улице.
«Сюн-сан!» — чуть не сорвалось с её губ. В самом деле, в эту минуту фигура Сюнкити, такая знакомая ей, очутилась у самой коляски. Она всё ещё не решалась. И Сюнкити, ничего не подозревая, прошёл мимо. Затуманенное небо, там и сям ряды крыш, пожелтевшие ветви деревьев — в оконце опять виднелись только пустынные улицы предместья.
И, ёжась под поднятым верхом, всем существом своим ощущая печаль, Нобуко невольно с горечью подумала: «Осень…»
Среди вассалов князей Хосока́ва в Хиго́ был некий самурай по имени Тао́ка Дзиндайю́. Прежде он был ронином дома Ито в Хюга, но затем по рекомендации Найто Сандзаэна, возвысившегося до положения старейшины вассалов у князей Хосокава, был принят на службу к этим князьям в их новых владениях с жалованьем в сто пятьдесят коку.
Весною седьмого года Камбун во время состязания в воинских искусствах он в бою на копьях одолел шестерых самураев. На состязании вместе со своими старшими вассалами присутствовал сам князь Цунатоси; ему очень понравилось, как Дзиндайю владеет копьём, и он пожелал, чтобы было устроено состязание и на мечах. Дзиндайю, взяв бамбуковый фехтовальный меч, опять уложил троих самураев. Четвёртым его противником был Сэ́нума Хёэ́й, обучавший молодых самураев клана искусству владения мечом. Щадя репутацию его как учителя фехтования, Дзиндайю решил уступить ему победу. Правда, ему хотелось при этом проиграть так искусно, чтобы его намерение уступить победу другому было ясно тем, кто понимает дело. Хёэй, схватившись с Дзиндайю, подметил это намерение и сразу же воспылал злобой к своему противнику. И когда Дзиндайю стал в оборонительную позицию, Хёэй изо всей силы нанёс ему прямой удар. Меч вонзился Дзиндайю в горло, и он тут же свалился навзничь. Вид у него был при этом самый жалкий. Цунатоси, только что похваливший его за искусное владение копьём, после этого состязания нахмурился и не произнёс ни слова благодарности.
Поражение Дзиндайю скоро стало предметом разговоров за его спиной.
Что стал бы делать Дзиндайю на поле боя, если бы у него обломали древко копья? Жалкое положение! Он даже фехтовальным мечом не умеет владеть, как порядочный воин.
Такие разговоры сразу же пошли среди самураев клана. Разумеется, сюда примешивались чувства ревности и зависти со стороны равных ему по положению. Что же касается рекомендовавшего его Найто Сандзаэмона, то ему нельзя было просто промолчать перед князем. Поэтому он позвал Дзиндайю и сурово сказал ему:
— Ты так позорно дал себя победить, что дело не может окончиться простым признанием того, что я в тебе ошибся. Либо ты пойдёшь на новое — тройное — состязание, либо во искупление своей вины перед князем я сделаю себе харакири.
Воинскую честь Дзиндайю и так уже задевали доходившие до него разговоры. Поэтому он сразу же внял словам Сандзаэмона и подал прошение о своём желании ещё раз сразиться с учителем фехтования в тройном поединке.