И генерал-майор начал сентиментально рассказывать случай из жизни генерала. Это было после японо-русской войны, когда он навестил генерала в его вилле на равнине Насу. Когда он приехал туда, сторож сказал ему, что генерал с женой только что пошли гулять в горы. Генерал-майор знал дорогу и сейчас же отправился вслед за ними. Пройдя два-три тё, он увидел генерала в простом кимоно; генерал стоял с женой. Генерал-майор немного постоял, поговорил со стариками. Генерал всё никак не трогался с места. Когда генерал-майор спросил: «У вас тут какое-нибудь дело?» — генерал рассмеялся. «Видите ли, жена сказала, что ей хочется в уборную, так вот школьники, гулявшие с нами, побежали искать ей место, а мы их тут ждём…» В то время у дороги, помню, ещё валялись каштаны… — Генерал-майор сощурил глаза и весело улыбнулся. Тут из пожелтевшего леса выбежали весёлые школьники. Не обращая внимания на генерал-майора, они окружили генерала с женой и наперебой стали рассказывать о местах, которые они для неё нашли. Началось невинное соперничество — каждый хотел, чтобы она пошла с ним. «Ну, бросим жребий!» — сказал генерал и опять обратил к генерал-майору своё смеющееся лицо…
Юноша тоже не мог не засмеяться…
— Рассказ невинный. Но не для слуха европейцев!
— Вот какой тон был заведён! И поэтому стоило в разговоре с двенадцатилетним школьником сказать: «Его превосходительство Н.», как оказывалось, что мальчик относится к нему с любовью, как к родному дяде. Нет, его превосходительство вовсе не был просто солдат, как вы это думаете.
Окончив приятный разговор, генерал-майор опять взглянул на Рембрандта над камином.
— Это тоже замечательный человек?
— Да, великий художник.
— А его превосходительство Н.?
Лицо юноши выразило замешательство.
— Мне трудно выразить… Этот человек мне ближе по духу, чем генерал Н.
— А его превосходительство для вас далёк?
— Как бы это сказать? Например, такая вещь. Вот Каваи, в память которого было сегодняшнее собрание. Он тоже покончил с собой. Но перед самоубийством… — юноша серьёзно посмотрел на отца, — ему было не до того, чтобы сниматься.
На этот раз замешательство мелькнуло в добродушных глазах генерал-майора.
— А не лучше ли было бы сняться? На память о себе?
— На память кому?
— Не кому-нибудь, а… Да разве хотя бы нам не хочется иметь возможность видеть лицо его превосходительства Н. в его последние минуты?
— Мне кажется, что об этом, по крайней мере, сам генерал Н. не должен был бы думать. С какими чувствами генерал совершил самоубийство, это я, кажется, до известной степени могу понять. Но что он снялся — этого я не понимаю. Вряд ли для того, чтобы после его смерти фотографии украшали витрины…
Генерал-майор гневно перебил юношу:
— Это возмутительно! Его превосходительство не обыватель. Он до глубины души искренний человек.
Но и лицо и голос юноши были по-прежнему спокойны.
— Разумеется, он не обыватель. Я могу представить и то, что он искренен. Но только такая искренность нам не вполне понятна. И я не могу поверить, чтобы она была понятна людям, которые будут жить после нас.
Между отцом и сыном на некоторое время водворилось тягостное молчание.
— Времена другие! — проговорил наконец генерал.
— Да-а… — только и сказал юноша. Глаза его приняли такое выражение, словно он прислушивается к тому, что делается за окном.
— Дождь идёт, отец.
— Дождь?
Генерал-майор вытянул ноги и с радостью переменил тему.
— Как бы айва опять не осыпалась!
В весенний вечер padre Organtino в одиночестве, волоча длинные полы сутаны, прогуливался в саду храма Намбандзи.
В саду между соснами и кипарисовиками были посажены розы, оливы, лавр и другие европейские растения. От распускающихся роз в слабом лунном свете, струившемся между деревьями, растекался сладковатый аромат. Это придавало тишине сада какое-то совсем не японское странное очарование.
Одиноко прохаживаясь по дорожкам, усыпанным красным песком, Органтино углубился в воспоминания. Главный храм в Риме, гавань Лиссабона, звуки рабэйки, вкус миндаля, псалом «Господь, зерцало нашей души» — такие воспоминания вызывали в душе этого рыжеватого монаха тоску по родине. Чтобы разогнать тоску, он стал призывать имя дэусу. Но тоска не проходила, мало того, чувство угнетённости становилось всё тяжелее.