Полчаса спустя подполковник, покуривая папиросу, гулял с одним из своих сослуживцев, майором Накамура, по пустырю на окраине деревни.
— Спектакль имел большой успех. Его превосходительство Н. очень доволен, — сказал майор Накамура, покручивая кончики своих «кайзеровских» усов.
— Спектакль? А, «Разбойник с пистолетом»?
— Не только «Разбойник с пистолетом». Его превосходительство вызвал распорядителя и приказал экстренно сыграть ещё одну пьесу. Вернее, отрывок из пьесы об Акагаки Гэндзо. Как она называется, эта сцена? «То́кури-но вака́рэ»?
Подполковник Ходзуми, улыбаясь глазами, смотрел на широкие поля. Над уже зазеленевшей землёй расстилалась лёгкая дымка.
— Она тоже имела большой успех, — продолжал майор Накамура. — Говорят, его превосходительство поручил распорядителю спектакля сегодня в семь часов устроить что-нибудь вроде эстрадного вечера.
— Эстрадный вечер? С рассказчиком смешных историй, что ли?
— Нет, какое там! Будут рассказывать сказания. Кажется, «Как князь Мито ходил по стране».
Подполковник Ходзуми криво усмехнулся. Но собеседник, не обратив на это внимания, весёлым тоном продолжал:
— Его превосходительство, говорят, любит князя Мито. Он сказал: «Я, как верноподданный, больше всего чту князя Мито и Като Киёмаса».
Подполковник Ходзуми, не отвечая, посмотрел наверх. В небе, между ветвями ив, плыли тонкие слюдяные облачка. Подполковник глубоко вздохнул.
— Весна, хоть и в Маньчжурии!
— А в Японии уже ходят в летнем.
Майор Накамура подумал о Токио. О жене, умеющей вкусно готовить. О детях, посещающих начальную школу. И… чуть-чуть затосковал.
— Вон цветут абрикосы!
Подполковник Ходзуми радостно показал на купы розовых цветов далеко за насыпью. «Ecoute moi, Madeleine»12 — неожиданно пришли ему на память стихи Гюго.
Однажды поздно вечером в октябре седьмого года Тайсё генерал-майор Накамура, в своё время штабной офицер майор Накамура, в своей обставленной по-европейски гостиной задумчиво сидел в кресле с дымящейся сигарой в зубах.
Двадцать с лишним лет праздности превратили его в милого старичка. А в этот вечер, может быть, благодаря японскому костюму, в его облысевшем лбу, в припухлых очертаниях рта чувствовалось что-то особенно добродушное. Откинувшись на спинку кресла, он медленно обвёл взглядом комнату и вдруг вздохнул.
Стены были увешаны фотографиями, по-видимому, репродукциями европейских картин. На одной из них была изображена грустная девушка, прильнувшая к окну. На другой — пейзаж: кипарисы, сквозь которые виднелось солнце. В электрическом свете фотографии придавали старомодной гостиной несколько холодный, чопорный вид, однако генерал-майору всё это, кажется, не нравилось.
Некоторое время царила тишина, затем генерал-майор вдруг услыхал лёгкий стук в дверь.
— Войдите!
В ответ на эти слова в гостиную вошёл высокий юноша в студенческой форме. Остановившись перед генерал-майором, он протянул руку к стулу и грубовато спросил:
— Что-нибудь нужно, отец?
— Да. Садись!
Юноша послушно сел.
— В чём дело?
Генерал-майор вопросительно взглянул на золотые пуговицы сына.
— А сегодня?..
— Сегодня было собрание в память Каваи — отец, вероятно, не знает, это студент филологического факультета, как и я. Так вот, я только что оттуда вернулся.
Генерал-майор кивнул и выдохнул густой дым гаваны. Затем он несколько торжественно приступил к сути разговора:
— Вот картины на стенах, это ты их переменил?
— Да, я не успел сказать, я переменил их сегодня утром. А разве плохо?
— Не то что плохо. Не плохо, но мне хотелось бы, чтобы ты оставил хоть фотографию его превосходительства Н.
— Рядом с этими?
Юноша невольно улыбнулся.
— А разве рядом с этими её повесить нельзя?
— Не то что нельзя, но это будет смешно.
— Ведь здесь есть портреты! — Генерал-майор указал на стену над камином. Со стены из рамы на генерал-майора спокойно взирал пятидесятилетний Рембрандт.
— Это дело другое. Это нельзя повесить рядом с генералом Н.
— Вот как! Ну, значит, ничего не поделаешь.
Генерал-майор легко уступил сыну. Однако, опять выдохнув сигарный дым, тихо продолжал:
— Что ты… или, вернее, твои сверстники, что вы думаете о его превосходительстве?
— Да ничего не думаем. Вероятно, был замечательный солдат.
В старческих глазах отца юноша заметил лёгкое опьянение от вечерней рюмки сакэ.
— Конечно, замечательный солдат, а кроме того, он был поистине отечески добросердечный человек.