Впрочем, эта процедура продолжалась совсем недолго. Было очевидно, что здесь никто никого не хотел обременять своим присутствием. Наконец, закончив все необходимые формальности и сухо, по-военному, попрощавшись с хозяином тюрьмы, конвойные особого отдела ГУЛАГа вышли из кабинета, даже не взглянув в нашу с Лимпусом сторону. В кабинете тут же воцарилась мертвая тишина. Хозяин молча перебирал какие-то бумаги, которые грудой лежали у него на столе, в поисках какой-то одной, необходимой ему в данный момент, затем неожиданно, когда то, что он искал, было найдено, как-то по-свойски, будто мы были по меньшей мере его давними приятелями, обратился к нам: «Как насчет чая, ребята, нет желания чифирнуть?» Откровенно говоря, мы даже не поняли сразу, чего от нас хотят, но хозяин был далеко не глуп и к тому же, хочу еще раз подчеркнуть, по природе своей был неплохим человеком. Не обращая на нашу молчаливость и естественную отчужденность никакого внимания, понимая наше состояние, он заварил нам хороший чифир, запарил, а затем слил его в «армуду» – стакан так, будто сам лет десять провел в лесу на повале, подошел и подал нам эту живительную для любого арестанта влагу.
Только в этот момент мы пришли в себя, поблагодарили его и по-свойски разобрались с тем, что было в стакане. Чифир здорово взбодрил нас, и мы около двух часов проговорили с начальником тюрьмы, в основном, конечно, отвечая на его вопросы. Он не скрывал того, что по-человечески рад за нас, ну и не преминул, конечно, заметить то же, что и все, – относительно нашей стойкости и прочего. Его, так же как и других, мы, естественно, не стали убеждать в обратном. Какой в этом был толк? Главное, мы были вне досягаемости Саволана, а все остальное для нас теперь приобретало абсолютно другое значение.
К вечеру нас вместе с Лимпусом определили на второй корпус, в 62-ю камеру. Хозяин сказал нам, что оставляет нас на сутки вместе, зная, что нам есть о чем поговорить, а затем обязан рассадить нас, иначе ему самому за это может здорово попасть. Ведь мы, объяснил он нам, несмотря на отмену смертного приговора, еще оставались на особом контроле у вышестоящих мусоров, а недооценивать подобного рода обстоятельства было всегда чревато неприятными последствиями, даже и для самого хозяина этого заведения.
Ну что ж, нам все было ясно и понятно, даже и без его слов. От души поблагодарив его за сострадание и человечность, мы вышли следом за разводящим надзирателем и, пройдя почти через весь тюремный двор, вошли в корпус, а затем и в камеру, где нас уже давно ждала братва, заранее извещенная о том, что мы скоро появимся в хате. Был поздний вечер, на землю уже давно опустилась ночная мгла. Мы сидели на нарах 62-й хаты Баиловского централа, в кругу босоты, которая встретила нас, как и положено было встречать людей, и не верили в то, что все это происходит в реальности.
В камере в то время в основном находились грузины. Дело в том, что в 1986 году в Грузии появился какой-то новый министр МВД. С его приходом и началась та «веселая бродяжья» жизнь для босоты этой республики, которая, можно сказать, продолжается и поныне. Он стал отправлять на дальняки всех Жуликов или тех, кто, еще не являясь таковыми, были на «подходе в семью». Ну и конечно же старых бродяг – каторжан. Этапом на Север босота шла через Баилово, а камера № 62 была пересыльной камерой особого режима, единственной в корпусе. Здесь я знал все и вся, потому что до вынесения мне смертного приговора и водворения в камеру смертников на полгода был на положении в этом корпусе.
Когда далеко за полночь закончилось наше камерное застолье и все уже повырубались спать, мы с Лимпусом продолжали бодрствовать. Нам действительно было о чем поговорить, так что наступающий новый день, можно сказать, застал нас врасплох и впервые за долгое время порадовал нас. В зарешеченные окна тюремной камеры розоватым светом втекало раннее утро. Полумрак, еще недавно висевший над рядами шконок словно густой полупрозрачный газ, уже стелился внизу, по выщербленному полу. Я встал и подошел к окну. Сквозь решетку, между раздвинутыми каким-то твердым предметом двумя полосами «ресничек» – жалюзи, я вдруг увидел зеленую листву деревьев, в изобилии растущих на тюремном дворике, а в голубом чистом небе – прозрачную дымку. Благоухание и свет пробудили во мне желание свободы.
Нет ничего удивительного в том, что наступивший рассвет застал меня за такими приятными размышлениями, которые к тому же имели для меня всю прелесть новизны. В это утро небо было замечательно ясно и восход великолепен, принимая во внимание сравнительно позднее время года. Я тогда купался в ярких солнечных лучах, проникавших в нашу камеру сквозь решетчатое окно, и с ненасытной жадностью вдыхал утреннюю свежесть, испытывая то стремление к Всевышнему и к добру, которое по воле Создателя часто пробуждается в нас в юности. Впрочем, я дожил уже до того возраста, когда взвешивают предстоящие затруднения.
