Наклонившись к Очкарику, он одним движением сорвал с него брюки, обнажив сухой тощий зад. Подняв все еще безжизненное тело, он швырнул его на стол, жалобно скрипнувший под его тяжестью. Стоявшая на столе бутылка с водкой слетела с него, и по полу потекла водка, тут же смешивавшаяся с кровью. Но Коврову было уже не до водки. Войдя в раж и, возможно, уже не соображая, что делает, он расстегнул брюки и извлек из далеко не широких штанин уже готовый к бою аппарат. Но у него ничего не вышло. Слишком маленьким было отверстие и слишком громоздким орудием наградила Коврова мать-природа. И он, с минуту потыкавшись в задницу Очкарика, так и не смог в нее войти. Разъярившись еще больше, он мощным движением развернул Очкарика к себе лицом. Как это ни удивительно, но очки у того так и остались на лице. Сорвав их, Ковров с силой грохнул их об пол, и стекла разлетелись тысячами мелких осколков по залитому кровью и водкой полу. Один из валявшихся окурков доплыл даже до собутыльника, с ужасом смотревшего на эту картину. Но тот, поглощенный диким зрелищем, даже не обратил на него внимания.
А зрелище и на самом деле было диким. Схватив Очкарика за уши, Ковров буквально натянул его рот на свой орган и задергался в экстазе. При этом его ничуть не смущало, что по нему текла смешанная со слюною кровь. Закрыв глаза, он продолжал мастурбировать до тех пор, пока наконец прямо в горло обезумевшего от боли и унижения Очкарика не ударила тугая горячая струя. Но даже облегчившись, Ковров не успокоился и все еще продолжал «качать» Очкарика. И только насладившись полной мерой, он отпустил Очкарика и убрал окровавленный член в брюки. Посадив Очкарика на стол, он горячо дыхнул ему в лицо ненавистью и перегаром.
— Заложишь, убью, сука! Понял?
И готовому провалиться сквозь землю Очкарику, от страшного унижения не чувствовавшему даже режущей боли в деснах, не оставалось ничего другого, как только кивнуть в знак согласия.
Столкнув Очкарика со стола, Ковров повернул его к себе спиной и сильно ударил его под зад.
— Пшел вон!
Очкарик, громко вскрикнув от боли, вылетел прямо в дверь.
— А ты, — кося налитым кровью глазом в сторону Зоба, понизил голос Ковров, — если что, скажешь, что он первым полез на меня с бутылкой! А вякнешь что-нибудь не то, замочу! Понял?
И Зоб, в глубине души уже чувствуя, что добром все это не кончится, только кивнул, старательно отводя глаза:
— Понял…
Через полтора часа Очкарик с кое-как зашитыми в «кресте» деснами входил в барак второго отряда.
— Тебе кого? — удивленно взглянул дневальный в его мутные глаза. Ему даже показалось, что этот известный на всю зону краснобай пьян.
— Ларса! — скорее прошепелявил, нежели проговорил тот.
— Ларса? — еще больше удивился дневальный, укрепляясь в своем подозрении. — А как прикажете доложить? — с явной насмешкой поинтересовался он.
— Скажи, что я пришел к нему жа шправедливостью… — неожиданно всхлипнул Очкарик и прямо на пол сплюнул продолжавшуюся еще сочиться из разбитых десен кровь.
Понимая, что шутки здесь неуместны, дневальный быстро вызвал шныря и указал на Очкарика:
— Вот, просится к Ларсу…
Шнырь, высокий худощавый парень, с полным ртом золотых зубов, быстро окинув стоявшую перед ним тщедушную фигурку оценивающим взглядом, небрежно бросил «Подожди!» и исчез. Но уже через минуту появился снова и, сверкнув зубами, коротко приказал:
— Шагай вперед!
Пройдя по коридору, они вошли в жилое помещение, и в нос ударил так хорошо знакомый спертый воздух немытых человеческих тел, кирзухи и несвежих портянок. Пройдя мимо двухъярусных шконок, они наконец оказались в самом углу, где на одноместной кровати в белых шерстяных носках восседал Ларс. Повязку с него уже сняли, и теперь о ранении напоминала только небольшая марлевая повязка, прикрепленная к правому уху лейкопластырем. Увидев запомнившегося ему еще по этапу дрожащего Очкарика с разбитыми губами, за которыми уже не было передних зубов, Ларс ласково, как и всегда в подобных случаях, спросил:
— Что случилось, братишка?
Всхлипнув, его душила не столько боль, сколько обида, Очкарик поведал «смотрящему» о том, как его пригласили выпить. Ни разу не перебив едва говорившего парня, тот бросил на золотозубого быстрый взгляд:
— Приведи сюда эту падаль!
Почтительно кивнув, шнырь мгновенно исчез, на всякий случай прихватив с собою двух здоровенных парней из охраны Ларса, которую тот после неудавшегося на него покушения еще более увеличил. Хорошо знакомый ему Ковер обладал достаточной силой, чтобы сокрушить любого, да к тому же был еще и пьян.
— А ты садись, Витя! — все также ласково проговорил Ларс, указывая на стоявшую рядом табуретку. — Больно?
— Нет, — сразу же ответил Очкарик, и в глазах его сверкнула ненависть, — обидно!
Ларс понимающе покачал головой. Да, это было самым страшным на свете: быть ни за что обиженным и не иметь возможности ответить на эту обиду! Да и как этому цыпленку с его впалой грудью отвечать на нее там, где царствовал кулак? Понимая состояние парня, Ларс взглянул на одного из бойцов:
— Налей ему водки, Леня!
