Притомившись, он присел под деревом и вытянул ноги. Коня пришлось оставить в деревне, тропинка была совсем уж узкой, и вспомнил, как нянюшка рассказывала ему о приходе весны, о том, как Ярило пробуждает Лель ото сна. Вспомнил, что нельзя никому то видеть, улыбнулся. Знал он уже, как уд мужики тешат, кто захочет, чтоб кто видел тебя с ладушкой, пока вы милуетесь. Видимо, так и Ярило, славящийся своей плодовитостью да страстью удовой, будит Лель. От того она потом звонкая да весёлая всё лето ходит. После любви завсегда так. Усмехнулся вновь и с земли поднялся — неча долго рассаживаться, ему ещё меч сыскать надобно. А потом и суженую… Вспомнив о том, что её из Любича, скорее всего, увезли давно, вновь помрачнел — всё супротив него.
На берег болота вышел уже ближе к вечеру. Солнце ещё светило, но небо окрасилось в алый, и даже приятно тянуло прохладой. Берег был мрачным: чёрные мёртвые деревья, мутная, дурно пахнущая вода. Светозар зябко повёл плечами. Но тумана тут не было, как и тропки. Он было в воду уже шагнул, как из-за коряги появилась голова кикиморы. Длинные спутанные волосы цвета тины закрывали лицо, из них торчал длинный тонкий нос. Сухонькие ручки держались цепкими пальчиками за корягу. Послышался голос, словно сучок треснул:
— Зачем пожаловал? А?
Светозар достал меч — как известно, нечисть железа калёного боится, но этой хоть бы хны, а тут ещё и коряга с водяным со дна вынырнула. Тот, огладив жирное колыхающееся брюхо, забулькал:
— Уходи, князь, подобру-поздорову, неча тебе тут делать.
В кустах начали появляться мавки. Понял Светозар: тут надо хитростью. Решил болото обойти и зайти с другой стороны, там, где нет водицы.
Пошёл по кромке вдоль берега, а за ним водяной на коряге катит. Увидел князь тропку в лес — решил посмотреть, что там, вдруг удастся от болотника избавиться.
И сотни шагов сделать не успел, как услышал пронзительный женский визг. Сердце его удар аж пропустило. Бросился на голос, вскоре выскочил на поляну и видит: старик тощий, такой, что аж рёбра видны под грязными лохмотьями, сухорукий, бледный, как упырь, в девицу вцепился. Та от него палкой отбивается, а ему всё нипочём. Глаза словно два куска льда горят, а сам на скелет похож. И корона на голове торчит, чёрная, как смоль. А девка красивая, волосы длинные, чёрные, словно грива его коня, глаза огромные, чёрные, как ночь, губы алые, сама высокая, статная. Сердце его аж зашлось от красы неписаной. Замер он на миг, любуясь, но тут же опомнился.
Выхватил меч свой и кинулся выручать девицу. Но запнулся за корягу и прямо под ноги им упал. Сшиб старика и сверху на того завалился. А тот будто и рад: ухватил за шею холодными пальцами и давай душить. Потемнело в глазах князя.
Всё утро Вила ходила задумчивая. Зачем Мара явилась, что от неё хочет? Мысли не давали покоя.
В дверь проскользнул Тишка с охапкой дров, свалил их у печи и посмотрел на девушку.
— О чём задумалась, ведьма?
Та аж встрепенулась:
— Не зови меня так, я ворожея.
Но в душе понимала, как себя ни назови, сущность от этого не изменится. Да и не было большой разницы в том, как самой себя называть, — люди всё равно ведьмой кликать станут.
Рассказала упырю про ночной сон, что так её тревожил.
Тишка почесал лысую голову:
— Так ты же ей матерью в услужение обещана, вот и пришла…
Из-за печки выскочил Домовой, взъерошенный боле обычного, и тут же накинулся на упыря:
— Чего че попало болтаешь? Али дел больше нет, кроме как языком чесать?
Коловерша, вылезший следом, лениво чесал задней лапой за ухом, ну чисто пёс аль заяц, и сонно зевал.
— Так то всем известно, — Тишка с недоумением посмотрел на Прошку.
— Что вам там известно? Мара что-то говорила про мать, но я не придала этому значения. Рассказывай давай! — Вила села на лавку, всем видом показывая, что рассказать придётся.
— А что рассказывать? Упыри, ты как знаешь, завсегда Маре служат. Вот она нам с братьями и приказала пойти в лес той ночью, найти там бабу и свёрток, что та несёт, отнять. Мы и пошли. — Тишка уселся на пол, сложив длинные ноги по-турецки.
— Идём по лесу, темно, холодно. Видим: баба шастает по кустам. — Он прикрыл глаза, вспоминая ту ночь.
“Тёмный лес ярко освещал бледный свет полной Луны. Четыре упырёнка уже час крались следом за идущей по тропе женщиной. Она постоянно озиралась, нервно кусая разбитые в кровь губы. Лицо её несло следы недавних побоев, а к груди был прижат свёрток из ткани, который она бережно поправляла. Этот свёрток Мара и приказала отобрать, но что делать с ним дальше, не сказала.
Упырята нагнали бабу и выскочили ей под ноги. Та лишь сильнее сжала губы и прижала ношу ближе к груди. Нечисть кусала её ноги, рвала одежду. Пока, наконец, обессиленная женщина не упала на землю, выпуская тряпьё из ослабевших вдруг рук. Видимо, Мара тогда и ей явилась, так как, протянув руки к тряпкам, женщина едва слышно прошептала:
— Отдам, отдам, лишь спаси её.
