Когда я добрался до «Долины летающего пуха» — так называют уединенное место в Апеннинах, уже тосканских, — с удивлением заметил, что со мной происходит нечто подобное, что и с одной учительницей из Калабрии.
Она давно мечтала купить дом в Романье, на холмах, но никак не решалась. Не могла ни на чем остановиться, всегда было что-то не то, и в итоге наступало разочарование.
Но однажды в двух шагах от Сан-Марино она увидела рядом с заброшенным кладбищем старый дом, С первого взгляда влюбилась в него и тотчас захотела приобрести. Она почувствовала, что здесь ждут ее появления.
Год спустя родные из Калабрии прислали ей журнал с фотографией дома, где жили их предки, и рядом — заброшенного кладбища. И она сразу заметила, что недавно купленный дом невероятно похож на ее родовое семейное гнездо.
Обветшалые дома и развалины, представшие теперь перед моими глазами, напомнили то время, когда брат привозил меня в эти края. Он покупал уголь для отца, а тот продавал его в Сант-Арканджело. Здесь я уверился окончательно, как мне необходима эта потрескавшаяся земля под ногами, а не гладкий дорожный асфальт. И пролившемуся облаку случается вырастить на наших глазах цветы, которые вмиг увянут. Как только я оказываюсь перед руинами, меня охватывает волнение от вида разрушений, произведенных дождем и солнцем. Я чувствую умирающие камни, мощь времени, его беспощадность. Я понимаю, что природа дарует архитектуре свой отмеренный срок жизни и смерти. Прекрасно сохранившиеся готические соборы и дворцы эпохи Ренессанса вызывают во мне привычное восхищение. А вот руины, помимо восхищения, заставляют испытывать жалость и сочувствие к их почти человеческой агонии.
В памяти всплывают тихие беседы с немыми предметами. Эти затаенные разговоры проясняют скрытые от нас истины. Тяга к покинутым местам во многом связана с соседством сада с двором моего дома на улице Верди. Четыре метра металлической сетки до покосившегося сарая, где высится куча угля. Мой отец продавал его, отвешивая на прикрепленных к потолку весах. За сеткой — зеленое поле Милотти, которое кончается садом семейства Морони. В ту пору я был сильно дружен с Федерико, их старшим сыном. Помню, как мы, спрятавшись от дождя, сидели вместе в сарае и слушали, как капли стучат по листьям инжира. Растревоженные куры оставляли на влажной земле следы, похожие на иероглифы.
Мне теперь было намного проще исполнить свое намерение уединиться, так как моя жена решила на некоторое время уехать в Москву. Одна. Это меня удивило. За тридцать лет нашей жизни лишь я настаивал на возвращении в Россию. В последний наш визит, который продолжался дольше обычного, она вновь обрела глубокую привязанность к друзьям, интерес к театрам и концертам.
Когда мы вернулись в Италию, наш дом-лабиринт, немного уединенный образ жизни на природе не удовлетворял ее более. Когда она заявила о своем решении возвратиться в Москву, я не стал спрашивать ее, сколько времени она хочет побыть вдали от меня: понимал, что она в смятении.
После ее отъезда много дней мне не хотелось ни с кем разговаривать. Я поднимался в миндалевый сад, откуда мы вместе смотрели на долину. Однажды вечером я сел за стол, на котором она оставила вазу с розами. Теперь цветы завяли. Я старался услышать шум падающих лепестков, когда они касались стола, как она учила меня в Москве.
К счастью, во мне окрепла спасительная мысль уехать на некоторое время и повидать места, где летает пух. С этой долиной меня связывали воспоминания детства. Брат возил меня в горы к вершинам Апеннин на грузовике. Это было путешествие, полное приключений. Я знал, что почувствую, вернувшись: то же самое, когда мальчиком воображал, что море окончательно затопит собою пляж и всю сушу. Понимал, что пройдусь по тропам забытого.
Я остановился и долго смотрел на жестяные крыши над грубо сколоченными досками, поросшими мхом; с щелями, затянутыми паутиной.
Отвлекло меня появление нереальной фигуры: ко мне, как к давнему знакомому, с улыбкой подходила старая женщина. Она встречала улыбкой каждого, попавшего в этот безлюдный мир. Я утонул в спокойствии ее глаз, которые поначалу показались подернутыми туманом. Ее взгляд постепенно прояснился, словно глубокая прозрачная вода показала тебе свое дно.