В какие-то моменты жизни случается испытать пронзительный восторг и потрясение. Ты наслаждаешься этим тайно, не пытаясь ничего объяснить. И сумерки души не кажутся более такими непроницаемыми. Лицо подошедшей женщины через многие годы напомнило мне мою бедную мать: она не знала грамоты, но мысли ее были чистыми и удивительными. Она была сильной, несмотря на тонкие кости. Могла остановить бегущую лошадь, ухватив за свисающие до земли поводья. Мне до сих пор больно, потому что я недостаточно проявлял к ней нежности. Я ужасно стыдился за ее безграмотность, не понимая, насколько велика ее мудрость.
В те времена жили гиганты, способные преодолевать нечеловеческие трудности. Они умели выжить, не теряя достоинства.
Я последовал со старой женщиной по неровной, поросшей кустами дороге. Мы прошли через дубовую рощу, где воздух почти всегда полон перьев и летающего пуха. Их оставляют птицы в период линьки.
Иногда мы огибали холмы, покрытые каменной коростой. Она постоянно крошилась от жара солнца и дыхания ветра. И тогда вся эта зернистая материя катилась вниз по склону, образуя маленькие пирамиды осколков на дороге, что спускалась к мосту Сестино. Нам надо было добраться до светлого склона скалистых гор. В июле во время полнолуния на этом склоне возникает особое свечение. Лунный свет падает на скалу, и она отражает его, посылая в долину. Мы прошли вдоль каменистого ущелья, за которым открывалась поляна с травой, покрытой белыми мотыльками, которые при нашем появлении поднялись в небо.
Еще находясь далеко от маленькой часовни, мы учуяли запах лимона. Церквушку сложили угольщики из дерева и жести. Преодолев трудную часть пути, мы добрались до цели довольно быстро. Церквушка была окружена дубами, которые спускались к каменистому ручью. Пенистый ветер, устремляясь вниз по расщелине, гладил стены старой постройки. Моя спутница открыла затворенную на деревянный засов дверь.
Я не сразу увидел, что было внутри. А разглядев, был поражен: весь пол церквушки был устлан зеленым ковром травы Луиза[17]. Она тихо колыхалась, послушная ветру, проникающему из верхнего оконца. И внутри — ничего другого, лишь эти листья травы.
— Каждое воскресенье, — доверилась мне старушка, — вот здесь, перед часовней, я становлюсь на колени и вдыхаю этот аромат. Он приносит умиротворение и благодать. Это моя молитва. Трава здесь весь год зеленая. Видите, из того маленького окошка до нее долетают брызги, когда идет дождь!
— Кто посадил эту траву? — любопытствую я.
В ее глазах появляется неуверенность:
— Листья умирают и рождаются сами. Кто так пожелал, я не знаю.
Старуха опускается на колени, а я стою рядом с ней. Она не отрывается от листьев травы. Никто и не пытался объяснить, почему жизнь зеленого ковра длится и длится.
Я стыдился встать на колени. Мне казалось, что это противоречит моим убеждениям. Тогда я присел рядом с женщиной. Она полностью ушла в себя. Зеленый ковер все более зачаровывал и меня, и мысли подпитывал его аромат.
В конце войны почти исчезло поклонение разлитому в воздухе нежному аромату. Немногие приезжали сюда. Те, кто верил тайно и убежденно. Поднявшись с колен, моя спутница долго прощалась со мной. Пожимая мне руку, она сказала, что уезжает к больной сестре в Сицилию, но в случае надобности я могу обратиться к женщине, которой она оставляла дом. Это и была одна из последних прихожанок маленькой ароматной церкви, приезжавшая покаяться.
Уходя, женщина обернулась, чтобы сказать мне:
— Встречи часто начинаются в момент расставания.
Она не дала мне времени ответить. Я долго оставался под впечатлением этой загадочной и прекрасной фразы.
Я поселился в большом старом доме со множеством окон и почти без мебели. Дверь одной из комнат была заперта. Туда, наверняка, поместили наиболее ценные вещи. С собой я привез все, что могло пригодиться: простыни, туалетные принадлежности и одежду. Узнал, что раз в неделю на развилке местной дороги останавливается грузовичок с фруктами, сыром, хлебом и другой снедью. Покупатели были редкие: одинокие люди или семьи, которые остались жить на зиму в этих горах для заготовки дров. Торговец сообщил, что к нему ходят покупать хлеб женщина и толстяк, которого звали Ремоне. Видимо, он немой.
Первую ночь шел дождь, и я слышал, как капли стучали по деревянному окну и двери. Растрогался, вспомнив, как однажды мы с матерью отправились навестить деда. Он жил в маленьком сарае — его летнем убежище в Сант-Арканджело. В тот день была сильная гроза, и мы молча сидели, укрытые от дождя старыми досками стен. Когда дедушка умер, я не раз возвращался в этот сарай. И даже летом, как только я входил в него и садился, сразу же начинался дождь. Его удивительный шум оживал в моей памяти, и я его слышал. Он возникал во мне всякий раз, когда я туда заходил. Даже если на улице светило солнце.