Находиться в Акрополе и сказать лишь «красиво», все равно, что полить горьким уксусом макароны. Это живое кладбище смотрит всем величием современности своих мыслей на большое светлое пятно Афин у его ног, как на кучу мусора. Я оказался среди этих колонн, где по ложечкам собрал оставшиеся на них взгляды Сократа, и ходил по блестящей поверхности камней, которые выступали как лысые головы из застывшей пены цемента. У молодых людей в ушах были черные точки, чтобы слушать музыку и не слышать слов древности, еще оставшихся в воздухе. Камни Дельфи уходят ногами в оливковые леса, которые спускаются к морю. Надо бы посидеть на мраморных остатках колонн и выслушать их грусть. Сюда приходили народы, чтобы просить осветить их будущее, воинственное и полное катаклизмов. Я сижу, склонившись над собственными размышлениями, не имея никакого желания ответить на вопросы, которые сам себе и задаю. Один мальчик из Милана написал в сочинении: «Вопросы и есть ответы». На мой вопрос — ответ таков: лишь темнота тайны освещает нас.
Я сидел перед только что выстроенной таверной в 12 километрах от грандиозной ракушки театра «Эпидауро», наиболее совершенного по акустике во всей Греции и, быть может, в мире, если говорить об открытых театрах. Я увидел его в послеобеденные часы. Моя жена сидела на верхнем ряду лестницы амфитеатра, а я ходил внизу в месте, предназначенном для актеров. Шум от зажженной мной спички был отчетливо слышен во всей огромной воронке театра. Я бросил монету, и ее звон долетел до моей жены, которая подтвердила это, помахав мне рукой. Когда мы опять встретились, она меня поблагодарила за тот привет, что послал я ей снизу. Очень странно, что до нее дошли мои нежные слова. Я не думал, что совершенная акустика театра может передавать на расстоянии даже мысли. А теперь позвольте мне сразу же перейти к Олимпии. Знаю, что я должен был бы сначала рассказать о Дельфах или о Парфеноне, но именно здесь, на стартовом поле Олимпии, у меня произошла встреча, потрясшая меня более всего. Это огромное кладбище круглых осколков каменных колонн, которые хранят в себе святые мысли древности. Я более получаса сидел на одном из фрагментов дорической колонны и думал о Праксителе и его великолепной статуе Гермеса, стоящей неподвижно в музее. Гладкое тело статуи отражает тебя как в зеркале. После я подошел к самому стадиону, где родились Олимпийские игры. Во всем этом мире осколков и разрушенных колонн, и горячего от солнца мрамора, и окаменевших веков, поразила меня одна вещь, единственное присутствие, на которое не повлияло время: «каменная полоса» в начале спортивного поля, откуда стартовали бегуны и все остальные участники игр. Я нерешительно приблизился к этому знаку. От изумления оказаться перед чем-то, что и теперь могло быть использовано. Но где же теперь бегуны? Лишь я стоял здесь, и только мне предстояло принять вызов линии старта. У меня для бега не осталось сил, все мои забеги я совершаю в воображении. Я отошел от этой линии, усталый, чтобы сесть на камень в ногах у травянистого склона, который окружает поле соревнований. Там в былые времена сидела толпа зрителей. Эта линия сразу же врезалась в память.
Я возвратился ночью, чтобы дождаться лунного света, как это делают многие. Приблизился к яме молчаливого стадиона в полутени. Пока тихо-тихо не встала луна за кронами огромных олив и тотчас же обозначила своим светом, выделила линию старта. И тогда я снова возвратился к этой линии и стал вспоминать все старты, которые я не совершил, и тот, который не хотел бы совершить. Тогда я еще раз огляделся вокруг и пересек этот разрушенный мир с его длинными тенями и высветленными сферами поломанных колонн, которые походили на приземлившиеся космические корабли. Ведь именно отсюда дошли до нас мысли, рожденные камнями, чтобы улучшить нашу жизнь.