Женщина с Украины, которая работала у нас в доме несколько лет, уходила не оборачиваясь, я долго смотрел ей вслед, как будто видел ее впервые. Она возвращалась домой, потому что заболела ее мать. Не верила, думала, что когда-нибудь вернется в Италию. Шла, опустив голову, вниз по дорожке к калитке, выходящей на улицу. В руках несла пластиковую сумку, наполненную подарками, купленными на рынке. Я ругал себя за то, что за два года службы ее в нашем доме не смотрел на нее с достаточным вниманием и нежностью. Но она целыми днями двигалась, работая вдали от моей студии, и садилась за стол, когда я заканчивал есть, быть может, от скромности. Как только она вышла за калитку, обернулась, поставила свою сумку на землю и протянула руку, чтобы дотронуться до цветущего куста сирени в саду. Так она прощалась с ним и с двумя годами жизни, проведенными с нами. Или, быть может, хотела лишь дать отдохнуть руке. Спускалась по дороге за стенами дома, и я ее больше не видел. Я сразу же вспомнил Наташу Лебле, которую старался найти в Ярославле, во время моего пятидневного пребывания в этом великолепном городе на Волге. И у меня с ней произошло нечто похожее на прощание с украинкой. Наташа была одной из моих первых подруг в Москве, актриса, любимая режиссером Рустамом Хамдамовым. Девушка с мягкими чертами овального лица и светло-розовой кожей, которой удавалось убирать тени. Улыбалась, сдерживая радость, как будто не заслуживала ее. Выросла в Ярославле, который я видел впервые пожелтевшим от одуванчиков. Знаю, что она вышла замуж за американца, и у нее родился сын. После, редкие вести, приходящие от нее — семья распалась, и Наташа жила в Калифорнии в большом одиночестве и с желанием забыть все, что ее связывало с миром. Здесь, в Ярославле, кто-то сказал мне, что она вернулась и живет монашеской жизнью. Может быть, она стала одной из тех служек в церкви, которые чистят подсвечники и убирают огарки свечей, поставленных верующими. Одна старушка известила нас с уверенностью, что Наташа посещала один из монастырей на Волге, и тогда мы с женой поехали в этот большой монастырь. Он был весь выбелен после долгой реставрации. Монахини казались черными стрекозами, склонившимися над длинными клумбами вдоль дорожек, чтобы сажать цветы. Меня заворожили остатки фресок на стенах и на потолке в коридоре перед церковью. Глаза наполнились цветными пятнами отдельных, сохранившихся рук или группы тел без голов, как будто бы все утонуло в гипсовой твердой воде. И тогда я подумал, что не надо трогать эти стены, ни подвергать их реставрации с тем, чтобы зрителю было позволено с радостью дополнить в воображении эти фрагменты. Мы вошли во внутреннюю церковь, где собралось уже много верующих. Мои глаза утонули в иконах, которые покрывали дальние стены, и вдруг я заметил, что рядом со мной безмолвно работают служки в голубых фартуках, очищая канделябры. В какой-то момент мне показалось, что одна из этих служек, та, что выше, и есть Наташа. Однако я не был уверен в этом, но что-то вызывало в памяти именно ее. Вдруг взгляд этой женщины коснулся меня, и я почувствовал, как легкий свет, исходящий из ее глаз, ласково дотронулся до меня, но почти тут же женщина направилась к выходу, как будто что-то ее взволновало. Я пошел за ней. Она впереди, я сзади. У меня было достаточно времени, чтобы сравнить это постаревшее тело с той молодой женщиной, которая играла в кино и двигалась легко и элегантно в те далекие московские дни. Она остановилась, может быть, о чем-то глубоко задумавшись, я тоже застыл как вкопанный. Когда она пошла снова, я увидел, что она решительно направлялась к выходу из большого монастырского двора. У меня осталась в памяти лишь ее походка, когда я видел ее со спины. Худая, чуть покачиваясь, она шла как танцуя, говоря этим, что обрела уже покой, и ее легкие шаги касались не той поверхности, по какой двигался я.
Лишь раз может случиться с тобой такое: встретить первозданный свет, увидеть тот самый свет, который был при зарождении мира. Теперь уже он не способен освещать и, кажется, что рождается в пыли, оседая на ней или на грязной коросте земли и на низких стеблях травы. Однако этот свет позволяет разглядеть трещины старого дерева и возвращает дух стенам покинутых, заброшенных домов, наделяет загадочными очертаниями, превращая в тайну мертвого жука, закрывшегося путаницей своих лапок.
Один монах из Кастельдельчи говорит, что это свечение, которое видело рождение Вселенной, не совсем погасло. Его можно найти в покинутых местах, и именно там этот свет продолжает жить, даже если он потерял свою яркость и сделался туманным и бледным.