Должен признаться, что большую часть направлений моим мыслям дал мне маленький дворик, за которым ухаживал художник Федерико Морони, когда ему было едва двадцать лет. Это маленькое закрытое пространство, окруженное стенами старых домов и отделенное решеткой от кампо Мелотти, было тенистым по вине виноградных лоз муската и огромного дерева инжира посередине. Для кур существовал небольшой, покрытый зеленоватым мхом, сарайчик с деревянной лесенкой, чтобы спускаться по ней лапками на влажную землю. Федерико двигался под этой неустойчивой тенью, раскладывал случайные камни и розоватые кирпичи вокруг кустиков мяты и розмарина. Он мне часто показывал огород в дни легкого дождя, когда капли падали с широких листьев инжира, и куры прятались от воды как и мы. Не знаю, когда страсть к Востоку захватила Морони. Крупные плоды инжира, которые созревали поздним летом, часто падали на землю, и две курицы бежали клевать их. Где теперь эти дни и рассказы, приносимые из Монтетиффи, молодым учителем, когда он был отрезан снегом на несколько месяцев? Теперь я редко вижу Морони, идущего неуверенной и шаткой походкой по тротуару Сантарканжело, где он появляется лишь для мелких покупок, которые несет в закрытых пакетиках, свисающих с рук. Я испытываю огромное восхищение к его работам и ко всем тем загадочным тропам, по которым он нас водил. Возможно, благодаря ему, мне необходимо сейчас все чаще добираться до покинутого городка Трамареккьи, где дышишь воздухом, который был когда-то в его дворе за домом. Трамареккья — это средневековый городок пыли, стен, покрытых мхом, комнат без крыш, полных битой черепицы и осколков цемента и гальки. Мертвый город, как мертвый инструмент. Улицы, площади, переулки, которые раньше собирали голоса, образуя точную гармонию музыкального ящика, более не существуют. Шумы и голоса птиц тонут в дикой траве. Падают на землю, как пустые гильзы к ногам стреляющих. Но, однако, правда и то, что в этих покинутых мирах можно еще встретить те звуки, которые современная цивилизация полностью старается стереть. Шуршание сухих листьев кукурузы, например, под тяжестью ворочающегося во сне тела. Удобство матрасов давно оценили и в самых отдаленных уголках, и листья стали лишь помехой за ненадобностью, если исключить крестьянские костры. Это сухое поскрипывание, совсем забытое нашими ушами, я вновь открыл для себя, когда вытащил старый матрас из-под мусора в погребе. Разложил его на солнце, и листья раздышались и наполнились воздухом. Как только я улегся на этот мешок, вновь пережил памятные мне снегопады, которыми я наслаждался когда-то вместе с этими листьями. Тогда я понял, что покинутый городок сделался прибежищем шумов и звуков, принадлежащих прошлому, рожденных нищетой крестьянского мира. Я уверен, что внутри тишины существуют обрывки каких-то звуков, которые по необъяснимым причинам остались плененными внутри закрытых пространств, откуда нет выхода воздуху. Или в щелях стен, затянутых паутиной или тонким слоем влажной пыли, которые не позволяют им просочиться наружу. Однажды вечером я опустил мой диктофон внутрь пещеры, погребенной под слоем нанесенной земли, где до 1940 года жил один отшельник. Этот святой человек находил, что наши размашистые жесты слишком театральны и исходят скорее от лукавого. Потому он ходил, скрестив руки на груди, не делая лишних движений. Умер он в пути, на проселочной дороге, и его пещера обрушилась во время дикой грозы. Когда я возвратился за диктофоном и стал прослушивать запись, то, помимо тихого скрипа изъеденного дерева, послышался приглушенный и страждущий голос. Казалось, что бедный отшельник взывал: «Господь, спаси меня от красоты». Позже я прослушивал много раз запись и, к сожалению, не нашел более слов молитвы. Отчего они сразу исчезли? Или это был лишь плод моей фантазии, уверенности в том, что смогу найти обрывки звуков, подвешенных в воздухе как пух. Я опять принялся искать в старом городе жалобные голоса, плененные в закрытых пространствах. Мне удалось собрать лишь искаженные звуки. Скорее чем шумы, это были запахи, запахи плесени, например, и вызывали они в памяти забытые голоса, услышанные бог знает когда. И несмотря на это, я все же уверен, что воздух должен быть полон потерянных звуков. И где-то в небе, вполне возможно, натолкнуться на сокрытый грохот всемирного потопа.
Вчера явилась девушка-почтальон. Крепко сбитая, с соблазнительными округлостями. Улыбка, которая излучала свет, вызванный непознанными соблазнами. Легко ступая на носки мягких туфель, чуть приминающих землю с неведомой еще, но ожидаемой чувственностью. Вручала письма, не переступая порога двери, и с легким, быть может, не осознанным желанием придержать их немного, чтобы продлить контакт на расстоянии. Или это было лишь только видение?