Все интересы моей жизни и мои радости — теперь я в этом уверился — составляют короткие путешествия по долине вместе с Джанни. Мы приезжаем с ним в покинутые городки, чтобы собирать забытые шумы: влажный скрип подгнившего дерева, обрывки ржавых звуков, может быть, журчание умирающей воды. В общем, это смесь старинных отзвуков, поглощенных застывшим воздухом или движимых легким дыханием травы, когда она выпрямляется, чтобы стряхнуть с себя иней. В этом подобии музыки, которое почти не слышат уши, способные различать лишь взрывные и отскакивающие звуки современной жизни, гнездится мое детство. Следуя мощеной дорогой, проходящей перед кладбищем в Таламелло, пришел в рощу столетних каштанов. Свет пожелтевших листьев и тех, что покрывали землю, заворожил меня. Мне показалось, что я был уже в этом месте много лет назад. И вдруг я вспомнил, что спрятал когда-то пуговицу от военной формы в старую щель ствола. Тогда стал внимательно оглядывать все стволы и шарить гвоздиком в самых глубоких отверстиях. В одном дупле, засыпанном землей и кусочками камней, на самом дне и правда отыскал металлическую пуговицу старой военной формы. На какое-то мгновение увидел себя офицером австрийской армии на площади в Пеннабилли во время охоты на Гарибальди, когда он прятался в Сан-Марино. И в памяти прозвучал зовущий меня голос: «Альберт».
Семья не есть более надежное убежище в жизни. Мы вынуждены все чаще мириться с изменами и разрывами отношений. То, что раньше помогало сдерживать и бороться с желаниями, не существует. Мы теряем все, что созидалось вдвоем или вместе. И потому мы сами должны найти в себе те силы, которые смогут еще спасти от всеобщего крушения.
Гроза. Шесть часов утра. Лежа в постели, слышим жалобное мяукание котят. Лора надевает плащ и выходит, чтобы укрыть их под черепичным навесом. Выбивается свет. Я тоже встаю и зажигаю свечу. Сижу со свечой в руке. Возвращается Лора, за которой следуют мокрые котята. Останавливаются передо мной и смотрят. Замечаю, как пламя свечи дрожит в их глазах.
Когда перед солнцем появляется дымка влажного тумана, тогда жара застилает глаза. Сегодня так тяжело ходить. Гора напротив в светлой туманной пыли, и лишь вершина Фумайоло освещена лучом солнца. Каждые два, три дня у меня собирается куча газет. Сплошное мученье рвать их. Зимой легче, когда они исчезают в пламени камина. Инжир налился, но не созрел. Мушмула ждет ноября. По всей долине дикие яблони, которые мне показал Джанни, остались без плодов. Сегодня ночью в Сан-Марино шел дождь, у нас ничего. Небо спокойно. От жары даже на кончиках пальцев выступает пот. Мне вспоминается старый документальный фильм о Грузии, когда в горах не хватало соли, и животные облизывали вспотевших людей и землю, смоченную мочой.