И, будто следуя его мысли, в атмосфере плавно льющихся из динамиков студийного монитора ритмов возник диссонанс: оконные рамы взвизгнули под оглушительным порывом ворвавшегося через распахнутые форточки ветра; створки окон чуть не сорвало с петель – они болтались, уныло скрипели, со всех сторон захлестанные сквозняком. Ворвавшийся в помещение вихрь был осязаем: мельчайшие частицы дорожной пыли облекали подвижные спирали дождевой влаги и кристалликов снега. Константин вплотную прижался спиной к стене, словно опасаясь, что его унесет поток нахлынувшего ветра. «Неужели это и есть начало бури? Неужели похищение Элизиума не дало результата? Или Степана успели перехватить?» – подумалось Константину.
Он окинул взглядом собравшихся – любопытно, способен ли кто-то еще приметить изменение обстановки? Увы, нет! Повизгивание окон и бродяжничающий по залу вихрь нисколько не волновали молодежь. Публика, объятая эйфорией, предвкушая скорое появление кумира, коротала время за смартфонами, делая бесчисленные селфи и покачивая головой в такт модному ритму. В унисон бьющим по мозгам ударам бита попеременно мерцали прожекторы, вращались световые головы, сама беззаботность манила в свой круг, и сложно было не поддаться соблазну раствориться в беспечном хаосе, отдавшись его воле.
«А вдруг это со мной что-то не так. Я одержим манией. Помешался на научных изысканиях, закоснел душой и просто-напросто неспособен разделить драйв молодежной тусовки. Что, если так? И я попросту накручиваю себя, подмечая хитрые козни в каждом элементе обыденности», – усомнился Константин. Он зажмурился и спустя мгновение взглянул на мир вновь: небрежно воткнутые розетки, паутина по углам – ее срывал разгулявшийся вихрь, грубо, со свистом, будто чья-то жесткая рука сдирала занавеси с фальшивых окон, обнажая за наспех сфабрикованными декорациями скрытую доселе правду.
Сам
Валере прочили карьеру юриста. Немудрено, когда отец – судья. Двери ведущих вузов страны были открыты перед ним, а по окончании института его ждали как минимум два заранее подготовленных тепленьких местечка. Все шло как по маслу, да и сам Валера был рад оправдать родительские ожидания, не очень-то и возражая против уготованной ему безоблачной дороги в мир юриспруденции, если бы не одно «но». Если бы его сердцем не владели три вещи: природа, высота и риск. Если бы эти три вещи не владели им, он бы в школьные годы не пропадал дни напролет на скалодромах Москвы и области; если бы эти три вещи не владели им, он бы не сломал ключицу, сорвавшись при восхождении на гранитные скалы Треугольного озера в Карелии, аккурат перед вступительными экзаменами, которые в итоге удалось успешно сдать исключительно благодаря связям отца. Валера, получив от влиятельного предка внушительный нагоняй за несерьезность и безрассудство, скрепя сердце – клятвенно пообещал взяться за ум, дабы трудом оправдать непомерные усилия, вложенные отцом во имя зачисления отпрыска в ряды студентов. Если бы эти три вещи не владели им, он бы не чувствовал, сидя на лекции в аудитории, как тяжелеет сердце, как ломит грудь, как хочется вдохнуть, но нет мочи – в том воздухе нет свободы, нет жизни, и до безумия тянет сбежать туда, где за окном гуляют гонимые ветром облака, и деревья шелестят, и шелест их привносит силу, веру, и ты осязаешь пульсацию самой жизни. Если бы эти три вещи не владели им, он бы не дерзнул наперекор данному слову укатить в долину реки Базаихи в Восточном Саяне, чтобы в единении с природой любоваться фантастическими видами с покоренных вершин гор вулканического происхождения, – и все это вместо подготовки к сессии, которую он по приезде с треском провалил.
Когда дело дошло до пересдачи, Валера, набравшись смелости, явился к отцу, объявив: да, он – позор семьи, да, ему стыдно, и да, он сожалеет, но повторно сдавать экзамены не будет – азы юриспруденции совсем не соответствуют стремлениям его души, и если родители не желают вечных страданий своему чаду, то непутевое чадо просит с миром его отпустить. Так Валеру со скандалом изгнали из дома, из института, и несостоявшийся студент был наконец предоставлен сам себе.
