И ведь все это реально проводилось и обеспечивалось! Это при том, что в революцию «дружба народов» по окраинам империи кипела, куда там девяностые. Кто желает, поинтересуйтесь подробно историей жизни и падением Бакинской Коммуны, где жили те самые двадцать шесть комиссаров. А ни при царе, ни каком другом государстве в то время не было подобного учреждения. То есть опыта не было никакого. Однако же товарищ Сталин и на том, первом своем, государственном посту показал свой талант. В двадцать третьем наркомат был упразднен как «выполнивший свою функцию», ну а Иосиф Виссарионович перешел на пост генсека. Тогда именно главсекретарь, и не больше.
Поспешили, быть может? Однако факт — пребывая в этом времени, нигде не замечал я национальной розни. Нет, может быть, кто-то кое-где порой, не так много я на берегу был, но вот точно знаю, что в двухтысячных не видеть и не слышать этого было просто невозможно! Так что, сделаем в памяти зарубку, то, что уже при Горбаче наружу полезло, все эти карабахи, — это не наследие проклятого царизма и прочей тысячелетней истории, а что-то новое, вылупившееся буквально на наших глазах. Откуда… ну, будем думать…
— Михаил Петрович! — Анечка легко дергает меня за рукав. — Снова в мыслях о государственных и военных делах?
— Нет, — отвечаю. — Всего лишь об этом мандарине. Как попал сюда этот редкий тропический фрукт. Попробуйте!
Анечка следует совету. И выдает мнение:
— Вкусно! Но яблоки антоновские лучше. Если спелые, так прямо во рту тают. Когда я к тете в деревню ездила, под Лугу. Так у нее яблок этих было в саду! А правда, что если этих фруктов заморских много съесть, то отравиться можно?
— Это кто тебе такое сказал?
— Ну как же, у Маяковского, помните: «…неделю ни хлеба, ни мяса нет, неделю одни ананасы».
Я даже не знаю, что ответить. Анечка рассуждает дальше:
— Хотя если уметь приготовить, очень многое можно в пищу. Видели бы вы нашу кухню в белорусских лесах, в отряде! Мука из корневища рогоза, тесто на лепешки из желудей, клубни аира, даже сладкое повидло из корней лопуха, ну а про щи из крапивы все знают. Это все в книжке Верзилина «Как прокормиться в лесу» написано было, которую мы изучали еще перед заброской. И даже вкусно было очень, когда уставшая с задания придешь. А ведь раньше мы не знали — городские все.
И лучше бы не узнали, думаю! Потому что говорит Анечка все это, кружась со мной в вальсе по залу. Под музыку… И маленький оркестр присутствует, и патефон, заводят его, когда устают. Сейчас играет пластинка, негромко. Что-то похожее на «Утомленное солнце», но не оно, без слов.
— Аня, а вот что вы после войны делать будете?
Тут музыка смолкает. Обернувшись, вижу возле оркестрантов нашего Диму Мамаева, что-то втолковывающего их старшему. Патефон задвигают, музыканты занимают позиции к игре. Около Димы вдруг возникает Кириллов. Они о чем-то переговариваются, затем наш «жандарм» уходит — ясно, НКВД дало добро!
Прямо дискотека восьмидесятых!
— Из вашего времени? — тихо спрашивает Анечка. — Вот только танцевать под нее как? Вот так, раз, два, три, ритма понять не могу? Покажете, Михаил Петрович?
Ну Мамаев, погоди! Убью!
— Это просто, даже слишком. Я вам кладу обе руки на талию, а вы мне на плечи. И шаги в такт. Вот так.
— Близко как, даже непривычно. Мне кажется, так лишь с близким человеком танцевать можно. У вас все к друг другу так относились?
— Хотели так, — отвечаю. — Ведь семьдесят лет из нас старались советского человека слепить. И кое в чем преуспели.
Это так… Я вспоминаю те же восьмидесятые. Ребята из училища, из студии Палыча, из группы психолога Кунина, из клуба «Лабиринт» у Нарвских ворот, из ДК железнодорожников, из Парголова. Много довелось мне побегать, всего в два-три старших училищных года, в свободное время. Это после совпало: и начало службы, и начало девяностых, правление Борьки-козла. А тогда это было — искали, пытались жить, уже без казенных лозунгов, с духовностью и взаимопониманием, еще без денежного интереса. И в абсолютной, не горбачевской, трезвости. Помню свадьбу, когда на восемнадцать человек на столе была одна бутылка шампанского и много трехлитровых банок сока. И все были довольны!
— Михаил Петрович! — толкает меня Анечка. — Ну вот, вы опять далеко!
— Молодым себя вспомнил, — отвечаю. — Даже не лейтенантом еще. Когда жизнь казалась прекрасной. А все трудности — одной левой.
