– Ничего, – подбодрил его Зуев. – Зато каждый из тех, кто прошел эту мясорубку, – кивнул на усеянное трупами поле, – стоит двоих. Да что там двоих – троих, а то и четверых! – припечатал он.
В тот же день Зуев отправился в Мадрид: во-первых, нужно было написать пару репортажей для «Вестей Андорры», и, во-вторых, до него дошел слух, что Михаила Кольцова отзывают в Москву, а не попрощаться с ним Зуев не мог. Разыскал он Кольцова в отеле «Палас», где тот ютился вместе с Марией и маленьким Иосифом.
– Мишель, – обнял его Зуев, – ты и вправду уезжаешь?
– Да, дружище, наконец-то уезжаю, – едва сдерживая гнев, бросил он.
– Почему «наконец-то»? Что-нибудь случилось?
– Еще как случилось. И вообще, эта война мне до чертиков надоела! – сорвался он на крик. – Самое мерзкое то, что вокруг ни одного порядочного человека: сегодня ты ему пожимаешь руку, а завтра узнаешь, что он трус или, хуже того, предатель.
– Естественное дело, – меланхолично заметил Зуев. – Чем больше поражений на фронтах и чем ближе конец войны, всякого рода перебежчиков и предателей с каждым днем будет все больше и больше: жить-то хочется, а замолить грехи перед Франко можно только предательством.
– И ты считаешь это естественным делом?! – сузив глаза, пошел на него Кольцов. – Ты считаешь, что можно призывать людей сопротивляться до последней капли крови, а самим драпать во Францию и дальше в Союз?!
– Нет, – сграбастал его Зуев и усадил в кресло, – я так не считаю, потому что это подло. А о ком ты, кстати, говоришь?
– Обо всех! – грохнул кулаком по столу Кольцов. – Обо всех коммунистах! Ты не поверишь, но все их руководство, в том числе и Хосе Диас, и Долорес Ибаррури из Мадрида уже сбежали. Они в безопасности, а их сторонники обречены: как ты знаешь, Франко обещал поставить к стенке всех, кто помогал коммунистам.
– Вот видишь, – как можно мягче заметил Зуев, – я всегда говорил, что между фашистами и коммунистами разницы нет никакой. Ты только не обижайся, но московские руководители ничем не лучше мадридских: люди для них, что щепки, а когда рубят лес, то вовсю летят щепки, и о них никто не думает. Ладно, – потер он небритый подбородок, – как говорил один умный человек: расстраиваться по поводу того, чего не можешь изменить – значит, впустую растрачивать чувства. У тебя лезвия не найдется, а то я зарос, как поросенок?
– Посмотри в ванной, кажется, там что-то есть.
И тут произошло нечто такое, отчего Зуев шлепнулся в кресло, открыл от изумления рот, да так и замер! Где-то за стеной раздался такой истошный, такой заливистый и такой ликующий крик петуха, что в комнате задрожали стекла. Кольцов дико захохотал и, дрыгая ногами, повалился на диван.
– Ну вот, опять он, – сквозь смех выдавил он. – Ай да Петька, ай да молодец, по тебе можно часы проверять!
– Петька? – удивился Зуев. – Откуда здесь Петька? Это же отель, а не курятник.
– Ты только не смейся, но этот петух стал всеобщим любимцем, если хочешь, символом «Паласа». Дело в том, что на первом этаже расположился эвакуированный с Центрального фронта госпиталь. А когда он стоял в деревенской школе, местные крестьяне, желая подкормить раненых, по простоте душевной принесли на кухню десяток кур и одного петуха. Кур пустили в котел, а петуха главный врач пожалел. Он заявил, что петух – это символ Франции, а так как французских врачей в госпитале немало, то бросать в кипяток символ Франции он не позволит.
В знак благодарности петух признал в нем хозяина и так привязался к своему спасителю, что не отходит от него ни на шаг. Избави бог, пожать ему руку или похлопать по плечу – петух воспринимает это как агрессию и бросается на защиту. Клюет он, кстати, очень больно. Но то ли от бомбежек, то от отсутствия гарема в его петушиных мозгах произошел какой-то сдвиг: кукарекает он каждые три часа.
– И днем, и ночью? – уточнил изумленный Зуев.
– И днем, и ночью, – подтвердил Кольцов и тут же с распахнутыми объятиями поспешил к двери. – А вот и моя семейка! – чуть ли не запел он. – Посмотрели? И какой он сегодня?
– Красавец, – поцеловала Мария все еще не бритую щеку Зуева. – Да не ты красавец, – шутливо ткнула она его пальцем, – а петух – красавец. Мы с Иосифом, – подтолкнула она мальчика, – ходили на него смотреть. Петька это не только разрешает, но, по-моему, даже любит. Перед тем как запеть, он взлетает на открытую форточку, минут пять тщательно чистит перья – а они у него красно-сине-зеленые, оглядывает собравшуюся публику – не маловато ли вас, дескать, собралось, сверяет свои внутренние часы, громко хлопает крыльями и сразу с верхней ноты начинает выдавать такие рулады, что мы просто не можем не аплодировать. И вот ведь каков гордец: пока не услышит аплодисменты, с форточки не слезает.
– Веселая у вас жизнь, – искренне позавидовал им Зуев. – В Москве будете скучать.
– Думаю, что скучать мне не позволят, – с намеком таинственности заметил Кольцов. – Испанию-то профукали, а хозяин связывал с ней надежды на начало мировой революции в тылу Парижа, Лондона и Берлина. Так что придется отчитываться, и не только мне.
