Отдохнув после обеда, они вышли побродить по городу. В скверике неподалеку от гостиницы присели на скамейку. Небо было чистым, солнце уже начало клониться к закату, но ещё по-летнему припекало. Мимо неторопливо проходили люди, молодая женщина на соседней скамейке что-то говорила симпатичному бутузу, возившемуся на зелёном газоне. Будапешт продолжал жить своей размеренной обычной жизнью, словно не замечая волн эмиграции, бьющихся о его неколебимую твердь. Яков сидел рядом с отцом, с наслаждением вдыхая свежий воздух и как бы со стороны созерцая улицу и находя в ней отдалённое сходство с улицами города, где родился и где прошло его детство и юность. Ему передалось ощущение разлитого вокруг безмятежного спокойствия и больше не хотелось никуда уходить, а лишь наблюдать и наслаждаться распростёртым вокруг прекрасным городом. Неожиданно для него возле них появилась женщина лет пятидесяти с золотистыми коротко остриженными волосами и моложавым белым лицом, элегантный светло-зелёный костюм мягко подчёркивал её стройную фигуру.
– Вы эмигранты из Советского Союза? – спросила она на ломаном русском языке. – Я услышала отрывок разговора.
– Да, – ответил Илья Зиновьевич. – А как вы узнали, кто мы такие?
– Я тут живу недалеко. Уже несколько лет этот особняк служит для переправки евреев в Израиль. Удивительно, как много вас там, – говорила она, с трудом подбирая слова.
– Многие уехали, но миллиона полтора-два ещё осталось, – вежливо заметил Илья Зиновьевич. – Мой вопрос может показаться бестактным, но скажите, сколько евреев проживает в Венгрии?
– Конечно, я вам отвечу. Извините, что не представилась сразу. Я ведь еврейка, – улыбнулась она. – Нас здесь несколько десятков тысяч, совсем немного.
– Я читал, что к концу войны здесь было более четырехсот тысяч, – сказал он, стараясь поддержать разговор, – почти все были уничтожены, в основном в Освенциме.
– Мои родители погибли, я чудом уцелела. Мне было тогда пять лет, и меня спасла одна добрая женщина, жившая недалеко в селе. Она сказала, что я её внучка, – женщина замолкла, о чём-то задумавшись. – Вы правильно делаете, что едете в Израиль. Если бы тогда мои родители бежали отсюда, они бы остались живы.
– Наверное, вы правы, – сочувственно произнесла Ребекка Соломоновна. – Скажите, как вас зовут?
– Ева моё имя. Ну ладно, я должна идти. Счастливо добраться, – поклонилась она и продолжила свой путь.
– Лет через двадцать в Союзе будет так, как здесь сейчас, – заметил Илья Зиновьевич, смотря ей в след. – Большинство уедет кто куда, оставшиеся ассимилируются или вымрут, и только маленькая часть предпочтёт остаться евреями. И это будет весьма грустное зрелище.
– А много и не нужно, папа. Когда евреев мало, климат в стране здоровей, и они начинают действовать, как дрожжи, стимулируя технический, научный и духовный прогресс, – присоединился к разговору Яков.
– Слышал я о такой теории. По-моему, она ошибочна. Чтобы еврейское меньшинство двигало общество вперёд, должна быть, как в атомной бомбе, критическая масса образованных, творческих, энергичных людей. Так вот, скоро таких людей там почти не останется.
Отец смотрел прямо перед собой, и Яков почувствовал, что в своём воображении он уже где-то далеко отсюда.
– В Польше евреев практически нет, а их обвиняют во всех бедах, – сказала Ребекка Соломоновна. – Мне кажется, что в этом поляки находят оправдание своему участию в погромах и поголовном истреблении нашего народа.
– Да что мы всё о грустном. Антисемитизм был, есть и будет. Пора уже угомониться и отнестись к этому философски. Не любят нас не потому, что мы умней, а потому, что другие, чужеродные. И подсознательный страх проявляется у коренного народа вместе с желанием либо поглотить, либо отвергнуть, либо уничтожить нас, – подытожил Илья Зиновьевич разговор. – Давайте-ка прокатимся в город. Говорят, центр необыкновенно красив.
Он поднялся со скамейки, подал руку Ребекке, и они пошли к находившейся поблизости стоянке такси. Водитель, молодой паренёк, сносно говорил по-английски, и Яков без труда с ним объяснился. Через пятнадцать минут они уже вышли близ Оперного театра.
К семи часам вечера вестибюль гостиницы вновь, как и утром, заполнился людьми. Чемоданы, баулы и сумки, немые свидетели великого переселения народа, громоздились у стен и в середине вестибюля. Вскоре появился мужчина средних лет в элегантном, хорошо сидевшем на нём костюме. Это был сопровождающий израильтянин. Он провёл короткий инструктаж на прекрасном русском языке, и в сутолоке и оживлении Яков потерял его из виду и, взяв два самых тяжёлых чемодана, направился к выходу во двор. Погрузив их в автобус, он вернулся в гостиницу за остальными вещами. Дорога в аэропорт по сумеречным улицам и живописным пригородам Будапешта его не утомила. Он думал о будущем, насколько позволяло ему это жестковатое кресло изрядно потрёпанного автобуса.
