В начале полёта появилась кратковременная сонливость, но она исчезла после непродолжительной дрёмы и с появлением миловидных стюардесс, толкавших перед собой многоярусные тележки с подогретым ужином и высокими прозрачными стаканчиками для апельсинового сока или минеральной воды. Яков почувствовал голод и с наслаждением поел. Затем расположился поудобней, откинув голову на подушку, которую предложила явно симпатизировавшая ему бортпроводница, и предался созерцанию. Он увидел немало интеллигентных лиц и некоторое время, исподволь наблюдая за пассажирами, пытался представить их в той жизни, с которой они болезненно и фатально порвали, устремившись в неведомый путь в поисках покоя и удачи для себя и своих детей и внуков. Он старался угадать их характеры, привычки и профессию, взаимоотношения друг с другом. Непрестанный гул двигателей за бортом, суетливый шум и выкрики детей в салоне мешали Якову что-либо расслышать. Лишь однажды до слуха донёсся обрывок разговора двух пожилых мужчин, сидевших позади него.
Они были одеты в старомодные костюмы, и наградные планки на пиджаке одного из них и особенное горделивое выражение на лицах обнаруживали в них бывших фронтовиков.
– Зять мой погиб в Афганистане. Их взвод моджахеды ночью вырезали, – сказал пожилой человек. – Осталось двое внуков-сорванцов. Горе, невозможно выразить словами. Хороший был парень, офицер запаса. Когда призвали, безропотно пошёл. Долгом своим считал, да и мы тоже, хоть и могли его выкупить. Пришлось стать мальчикам…, – он с трудом сдержался, чтобы не заплакать. – Вон они сидят с дочкой моей. Так вот, пришлось мне заменить им отца. А когда границы открылись, Ирина сказала, что жить в стране, которая отняла у неё мужа, больше не хочет. Я попытался её убедить не поддаваться массовому гипнозу и хорошенько подумать. А она мне в ответ, что сыта по горло обещаниями, не верит больше в светлое будущее. А я ей говорю: «Сыновья твои вырастут, пойдут служить в армию и тоже могут головы сложить». И знаешь, что она мне сказала? « Если так случится, то хоть за свою родину».
– Жалко их, молодых. Мы-то своё отвоевали. Сколько друзей и товарищей полегло, подумаешь, оторопь берёт. А ведь знали, за что сражались, и верили в страну, – вторил ему внимательно выслушавший его собеседник. – И представляешь, что интересно. Много евреев немцы и их соратники успели уничтожить, но если бы не победили в той войне, не было бы Израиля и некуда было бы нам теперь деваться. И вообще, вопрос, остались бы мы в живых. Я многие годы преподавал в институте историю КПСС и научный коммунизм. Стыдно сказать, сколько раз клеймил агрессоров-сионистов, сколько выступал на заседаниях парткома и изобличал эмигрантов-отщепенцев. И был уверен в своей правоте. А потом, когда пришёл к власти Горбачёв, многое передумал, пошёл в райком и положил на стол партбилет. Если бы несколько лет назад кто-нибудь сказал мне, что со мной такое случится, я бы ему морду набил. А сейчас вот лечу и всех своих везу. Хватит служить чужому дяде. Пора грехи идолопоклонства замолить и о своей стране позаботиться.
Яков слушал с интересом. Порой из-за возгласов детей и речи диктора из рекламного фильма отдельные слова и фразы не достигали ушей. Тогда ему приходилось делать усилие, чтобы догадкой заполнить возникавший смысловой вакуум.
«Какие судьбы! У каждого своя история, но все дороги ведут в Рим, – подумал он, – Хемингуэй писал об одном потерянном поколении, а у нас их было три или четыре. И потеряны они были в прямом смысле слова».
Яков сидел у окошка иллюминатора, прислонившись лбом к прохладному стеклу и пристально всматриваясь в темноту пространства за бортом самолёта. Кромешная тьма, в которую был погружен «Boeing 737», нарушалась лишь редкими всполохами проблескового огня на крыле да слабым светом из салона, мгновенно растворявшимся в толще воздушного океана. Безлунная южная ночь высыпала на необъятный купол неба миллионы больших и малых, ярких и едва заметных звёзд. Впервые в жизни он видел его так близко и отчётливо. Оно было иным, чем в тех широтах, где проистекала его прежняя жизнь. А, может, это ему казалось, и просто с ним происходила известная психологическая метаморфоза, когда обострялись все чувства в ответ на смену физической или общественной среды. Так собака или кошка, движимые инстинктом самосохранения, попав в незнакомую обстановку, вначале обнюхивают и тщательно изучают расположенные кругом предметы и успокаиваются лишь в случае, если не обнаруживают вокруг ничего, что представляло бы для них какой-то интерес или опасность. Средиземное море далеко внизу бесстрастно поглощало любые едва касавшиеся его поверхности лучи, усиливая и без того абсолютную вселенскую черноту.
