Там стоит автомобиль еще страшней первых двух ¾ тот самый тягач, который на военных парадах возит стратегические ракеты по Красной площади. Этот мастодонт о двух головах, то есть кабинах, оказывается, нужен нам для того, чтобы вывезти с завода ЖБИ торцевую панель, которая не умещается на обычный панелевоз. Я с восхищением обхожу техсредство, обращаю внимание на выхлопную трубу диаметром с голову и сталкиваюсь с худеньким мальчиком в костюме цвета хаки. Его цигейковая шапчонка не достает до верха колеса, но этот парнишка и есть водитель громадины. Он садится в одну кабину, мы с Михалычем в другую, взрыкивает пятисотсильный дизель, и мы довольно резво для этаких габаритов выезжаем на трассу. Михалыч в своем сидении передо мной расслабляется по-научному, прикрыв глаза, я же наблюдаю за реакцией прохожих.
Наш автомобиль никого не оставляет равнодушным. Дети визжат от восторга и показывают на нас пальчиками, их мамаши столбенеют с открытыми ртами. Старики вытягиваются в струнку, демонстрируя подъем патриотизма и гордость за родные вооруженные силы. Инспекторы ГАИ, после возвращения на место своих тяжелых челюстей, уважительно пропускают нас вперед, тормозя остальных недомерков. Один молоденький «гаишник», заметив за рулем нашего великана такого же мальчугана, как он сам, натужно дует в свисток и машет ему полосатой палкой. Наш водитель реагирует на это резким выхлопом обильной порции густого дыма в его сторону, отчего инспектор скрывается из виду в облаке, похожем на гриб ядерного взрыва. При этом прыщавая мордашка нашего мальчугана остается абсолютно бесстрастной.
На заводе загружают нас, разумеется, без очереди, но в окружении всего рабочего коллектива. Неугомонный Михалыч в отделе снабжения договаривается насчет закупки бракованных панелей для строительства дачного товарищества. За-все-про-все он обещает сдать в аренду этот тягач на пару дней. На обратном пути я предлагаю ему услуги своей дачной спецбригады, на что он сразу соглашается.
Пока тягач разгружают, мы с Михалычем обходим объект. Сотня военных землекопов, раздевшись до гимнастерок, долбят мерзлую землю. Не отрываясь от манипуляций ломами, солдатики выпрашивают сигареты, ворчат что-то про «карандашей», которые шляются тут руки в карманы, проходятся насчет начальничков и невзначай посыпают нас осколками мерзлого суглинка. Судя по всему, к обеду они работу завершат. Я усиленно соображаю, где бы еще мне их использовать. Предлагаю «пробежаться по траншеям выпусков до первого колодца». Михалыч молча кивает, что означает гарантию выполнения и этой работы. Тепловые турбины во всю закачивают горячий воздух в здание подстанции. Все двери и окна аккуратно зашиты оргалитом. Рядом с подстанцией жарко, как в парилке. В радиусе десятка метров ¾ весенние лужи. Михалыч остается стоять, заложив руки за спину и сурово сдвинув густые брови. Я продолжаю обход.
Костя хрипло требует от меня вынесения высотной отметки второго этажа. Я напоминаю, что он монтажник четвертого разряда и обязан с нивелиром работать самостоятельно. Тот улыбается и начинает философствовать на тему о распределении ответственности и сроков заключения согласно занимаемой должности. Выслушивая сколько лет и за какие преступления грозит мне получить в ближайшее время, я прилипаю к заиндевевшему нивелиру и даю отмашки Саше, таскающему рейку по всей монтажной площадке. Проверяю выставленные отметки красным карандашом по бетону колонн и вижу, что они легли на прежние, черные.
¾ А эти отметки кто выставлял? ¾ интересуюсь.
¾ Геодезист, конечно! ¾ отвечает Саша.
¾ Зачем тогда мои вам понадобились? ¾ вопрошаю.
¾ А чтобы твою квалификацию проверить, ¾ кричит Костя. ¾ Га-га-га!
Пожимаю плечами и слышу откуда-то сбоку:
¾ Начальник! Обед уж скоро, а у тебя коренной еще не освежился. Тебе не стыдно?
Поворачиваюсь на голос. Это Саша-крановой вибрирует из своей стеклянной кабинки гусеничного крана.
¾ Зачем народ в заблуждение вводишь? Если б ты «не освежился», то даже забраться на свой агрегат не сумел бы.
¾ Умный ты у нас, Сергеич…
¾ Бережливый, в основном.
Крановой аккуратно присаживается на край сидения, откинув полы драпового пальто, как пианист фалды фрака, и пальцем пригибает к себе рычаг набора высоты. Кран дергается, тросы полиспаста натягиваются, и правые гусеницы отрываются от земли метра на полтора. Многотонная машина сейчас похожа на фигуристку на льду, задравшую ногу для входа в тройной тулуп. Так у нас отрывают от земли примерзшие плиты. Степаныч проходится ломом по краям плиты и с последним ударом резво отскакивает. В этот миг двухтонная плита взлетает вверх, гусеницы крана грохаются на землю, машину сотрясает, плита болтается туда-сюда в поисках зазевавшихся такелажников. Только опытные работники залегли уже по укрытиям, и плита, не найдя на этот раз жертвы, мало-помалу успокаивается. Никто на это хулиганство не обращает внимания. Кроме меня. Все это время я испытываю незабываемую смену ощущений: волны спинных мурашек, потом шевеление волос на голове; после чего на лбу выступает обильный пот.
