Так, в некоторой прострации, девушка дошла до первого этажа, завернула в столовую, не оттого, что была голодна, а потому, что до сознания не доходило еще: учебный год окончен, сессия закрыта. Даже зачеты по теоретическим предметам (английский, литература, эстетика, философия, политология, ИМХК[11] культура речи — словом, крайне «нужные» художнику дисциплины) и те дались сложнее. Со шрифтами она мучилась неимоверно долго, нудный предмет, нудный преподаватель, нудный процесс, лишенный творчества напрочь. А вот «финишная прямая» — профильные предметы, будто и вовсе без ее участия сдались. Сами собой.
В столовой она сделала заказ, прошла к любимому столику, не обращая ровным счетом никакого внимание на окружающих. Солянка, рыба в кляре, бутылка воды «ноль-пять». Девушка только приступила к трапезе, как на соседний стул приземлилась полноватая нижняя часть Полины. Ножки стула противно скрипнули по мрамору.
— Как прошло, преподская подстилка? — с каким-то садистским ликованием в голосе спросила Поля. — Кому, кроме Стаса, пришлось дать за пятерки?
Вероника изогнула брови, отложила ложку.
— Это ты о чем?
— А я видела, как он тебя вчера тискал. Прямо в студии, по-свойски так. Мне просто интересно: каково это, спать с преподом и читать нотации о том, какая ты вся правильная, и какие мы убогие?
— Полина, ясноокая моя, сходи-ка ты к окулисту, — сощурилась Вероника, улыбнулась доверительно. — И к психиатру, вроде бы они галлюцинациями занимаются. Или прекрати употреблять наркотики. А сейчас — изыди, ты портишь мне аппетит.
— Галлюцинации, говоришь? — скривила губы Полина. — Кому бы мне о них рассказать? Ректору или группе, группе или ректору?.. Педсовет будет недоволен Стасом, разве можно развращать молодежь?
— На твое усмотрение, — передернула плечами Вероника. — Но я настаиваю на варианте с психиатром.
— Какие мы смелые! — Поля разошлась не на шутку. — Любопытно, вцепишься мне в волосы, если скажу, что это я порезала твою мазню? Тебя же Стас прикроет, ну, давай, чего ждешь?!
— Лечиться тебе надо, Рокитова, — вздохнула Вероника. — Ты ничего не резала. И не потому, что смелости не хватило бы: трусливые собачки как раз исподтишка и норовят укусить. И даже не потому, что с твоими слабыми руками ты бы не смогла пробить затвердевшее покрытие: я холсты не грунтую, да и резали изнутри, так что было бы желание, справилась бы. А потому, что тот, кто испортил мои работы, питал ко мне истую ненависть. Он знал, как много значат для меня полотна, и стремился уничтожить меня одним ударом. Растоптать, унизить, причинить боль. Тот, кто испытывает такую ненависть, не тявкает по углам и не разносит сплетни. Ты — можешь только тявкать. Поэтому пшла вон!
Наушники, так удачно лежащие на столе, заняли положенное место в ушах Вероники, в плеере заиграла первая попавшаяся мелодия. Фильтр «случайно» порадовал: «Linkin Park — Don't Stay». Полина говорила что-то, размахивала руками, даже ударила кулаком по столу: Вероника только увеличила громкость. Доела все до последней крошки. Затем встала, выключила проигрыватель, убрала в сумку телефон, одернула юбку.
Отнесла поднос с посудой к раздаче. Кивнула сама себе и направилась к ректору.
На удивление, ректор не только оказался на месте, но и принял студентку без лишних проволочек.
— Итак, золотая девочка, что привело тебя? — хорошо поставленным голосом приветствовал Веронику ректор, мужчина немолодой, однако держащий себя в отличной форме.
— Простите, Юрий Алексеевич, как вы меня назвали? — растерялась девушка.
Ректор улыбнулся, приглашающим жестом указал на стул.
— Одна из лучших наших студенток, прекрасные отметки, больше всех работ, отправленных в фонд. Кратко — золотая девочка. А что характер несносный, так это пустяки, люди творческие редко без причуд.
Она смутилась, щеки зарделись румянцем.
— О, еще не прошли времена, когда я заставлял девиц краснеть! — окончательно развеселился ректор, обладатель неисчислимого количества званий и премий. — Но к делу. Что случилось?
Вероника выдавила слабую улыбку. Тон ректора решительно не вязался с его извечно суровым видом: с иным он по училищу не хаживал.
— Сложилась ситуация, которую кое-кто из моих сокурсников превратно истолковал, — собралась с духом девушка. — И мне не хотелось бы, чтобы это негативно отразилось на нашем кураторе.
— Подробнее, — сухо потребовал ректор, уже без тени улыбки.
Как ей хотелось провалиться под землю! Испариться, сгинуть… Но это означало бы подставить Стаса. Нет уж, к черту гордость. И предубеждение, ага, в стиле Джейн Остин[12]…
— Вы ведь видели мое личное дело? — спросила Вероника, дождалась резкого кивка ректора, продолжила. — Тогда вы знаете, что я потеряла родителей незадолго до окончания средней школы. Вчера Станислав Анатольевич проводил со мной… профилактическую беседу. Об эмоциональности, коммуникативности и иже с ними. Возможно, вы слышали, что мои работы, подготовленные к просмотру, были испорчены?
Ректор снова кивнул.
