Восхождение денег полностью

Но и у рынка облигаций было слабое место. Инвесторы в лондонском Сити – признанном центре мировых финансов XIX века – были крайне состоятельны, но немногочисленны. В начале столетия число британских держателей облигаций не превышало и 250 тысяч – менее двух процентов населения. Их совокупное богатство при этом вдвое превосходило ежегодный доход всей страны, а что касается самого дохода, то на их долю выпадало 7 %. В 1822 году поступления в их карманы – по сути, проценты по государственному долгу – достигали почти половины совокупных трат государства, при этом более двух третей своих доходов казна получала в виде косвенных налогов на потребление. Даже полвека спустя, в 1870-м, треть правительственных средств пускали на обслуживание долга, а более половины сборов приходило от покупателей. Надо постараться, чтобы изобрести еще более регрессивную политику налогообложения – когда процентные платежи единицам финансировались бы отказом большинства от товаров первой необходимости. Понятно, почему радикалы вроде Уильяма Коббетта были вне себя от гнева. В своих "'Сельских прогулках” (1830) он негодовал: "Когда страна живет в долг, она собирает налоги и садится за игорный стол, лишь бы получить новую порцию займа, и пронырливые одиночки наживаются за счет всех остальных, а иначе и быть не может”⁵³. Он предупреждал, что без политической реформы вся страна окажется в лапах "тех, кто занимает у других деньги на поддержание этого монстра… ростовщиков, спекулянтов… евреев и других дармоедов, прожирающих наши налоги”⁵⁴.

Коббетт мог ругаться сколько его душе было угодно: подобные тирады ничуть не ослабляли положения класса, членов которого французы называли рантье – те жили на проценты по государственным облигациям вроде французской rente. Напротив, десятилетия после 1830 года можно смело назвать золотым веком европейских рантье. Невыплаты случались все реже и реже. Благодаря золотому стандарту национальные валюты становились надежнее⁵⁵. В выборах участвовали все более широкие массы людей, но рантье и это было нипочем. Появились сберегательные банки, чьими основными активами зачастую были те самые государственные обязательства, и многие люди неожиданно, пусть и опосредованно, открыли для себя прелести рынка облигаций. Но на глубинном уровне в ряды рантье принимали лишь Ротшильдов, Берингов и Гладстонов этого мира, а пропуском служили общественные и политические, но прежде всего экономические связи. В конце концов элита Европы собственноручно вырыла себе яму, и ни демократия, ни социализм были тут ни при чем: рантье погубила великая фискальная и монетарная катастрофа начала века – Первая мировая война.

''Инфляция всегда и везде является чисто монетарным феноменом, то есть ей обязательно предшествует период, когда количество денег увеличивается быстрее, чем растет физический выпуск”. История стран-соперниц в этой страшной войне – печальное подтверждение правоты Милтона Фридмана. Инфляционный процесс распадался на пять составных частей.

Из-за войны многие товары оказывались в дефиците.

2. Правительство брало краткосрочные займы у центрального банка.

3. Фактически долг немедленно обращался в наличность, и предложение денег в экономике расширялось.

4. В обществе возрастали инфляционные ожидания, тем самым все меньше наличности держалось на руках.

5. По этой же причине росли цены на товары[22].

Но только лишь денежной теорией не объяснишь, почему в одних странах инфляция протекает стремительнее и забирается выше, чем в других. Чем вызваны различия в ее последствиях? Одного взгляда на расходы воюющих держав хватит, чтобы увидеть: Британия потратила больше, чем Германия, а Франция опередила Россию. В долларовом исчислении государственный долг Британии, Франции и Соединенных Штатов с апреля 1914-го по март 1918-го рос быстрее, чем обязательства Германии⁵⁶. Ну хорошо, количество банкнот в Германии с 1913-го по 1918-й увеличилось на 1040 % против 708 % в Британии и 386 % во Франции, но как же быть с Болгарией (1116 %) и Румынией (961 %)?⁵⁷ А рост оптовых цен за этот период в тех же Британии и Франции, да и в Италии, опережал немецкий показатель. В 1918 году прожиточный минимум в Берлине был в 2,3 раза выше, чем до войны, но ведь и Лондон не отставал (2,1 раза)⁵⁸. Почему же именно Германия стала жертвой беспощадной гиперинфляции, а грозная немецкая марка годилась разве что на роль плохоньких обоев? Ваши подозрения верны: огромную роль и в военное время, и в восстановлении разрушенных экономик сыграл рынок облигаций.