Да… Профессорские вещи как в воду канули. Думали, что их в другой город переправили. Вдруг серый в крапинку пиджак с чернильным несмываемым пятнышком — профессор носил самописку в нагрудном кармане — попался на глаза нашему сотруднику. Вдвоем с дежурным милиционером он задержал колхозника из ближнего села. Тот был ни при чем, просто приодеться хотел, гимнастерка со споротыми погонами надоела. Сразу сообразил, что попал в переплет, глазами указал на стоящего в пяти шагах невысокого парня. Парень стоял спиной к оперативнику и постовому, но каким-то нюхом угадал опасность. Постовой успел сделать два шага к нему. Парень резко обернулся. Локтем одной руки прикрывал лицо, в другой руке был пистолет. Он выстрелил два раза и побежал. Постовой упал.
Народ кругом, стрелять нельзя, тут опытный оперативник растеряется, а тот в розыске новичок, из вчерашних фронтовиков. Замешкался, сперва кинулся помогать постовому.
В итоге, кроме профессорского пиджака, похвастать было нечем. Да и пиджак достался ценой двух ран постового.
Раны его были неопасными, обе пули застряли в мякоти ноги, но крови он потерял много. Из-за этого, видно, и поползли слухи, что на базаре наповал убили милиционера. Кровь, страшно, а у страха глаза велики.
Мы не опровергали слухов. Считали, что наше дело — преступников ловить. Наверно, правильно считали. Хотя, знай о последствиях, мы все-таки обратили бы внимание на слухи. Не буду об этом, задним числом проблемы легко решаются. А последствия были серьезные.
Шинкевич помолчал с минуту, нахмурил лоб, решая для себя что-то, продолжал:
— Без дел не сидели, а тут еще одно подкинули. В городском загсе украли из стола около тысячи рублей и печать. Денег сумма невелика, три буханки хлеба по-тогдашнему не купишь на них. Но вот печать. Разверните слово «загс». Умелые руки с этой печатью такие акты гражданского состояния состряпают, голова кругом пойдет.
Мы искали. Первый день результатов не принес, второй тоже проходил без успехов. Проверяли всех, кто приходил в загс, а посетителей было много. А к вечеру второго дня в райотделе появилось письмо. Пришло оно официально, по почте, но штемпеля не было. Печатными крупными буквами карандашом было написано на треугольнике: «Начяльнеку милицыи срочна».
Мы только-только вернулись с одной операции, я докладывал Григорьеву. Тут принесли бумаги, письмо лежало сверху. Как сейчас, вижу серый треугольник с загнутыми острыми углами.
Григорьев слушал меня и одновременно читал.
— Погляди, — протянул он мне эту бумагу, — какое письмо.
Письмом в общепринятом смысле это послание не назовешь. Нарезанные из газетного текста, подклеенные одна к одной без интервала между словами буковки:
«Ниищщитипичатьонауфетькигаврилинавсараинадвирстакомонфулиганукраласамвераятнаулюбовницызойкихлыстовайпьетвоткуадрисунизнаюеевсесабакизнают».
Подписи не было. Анонимка.
Записка серьезная, от такой не отмахнешься, но я не мог, читая, не улыбнуться.
— Пограмотнее нас с тобой, — хмуро сказал Григорьев. — Был бы тем, под кого пыжится, наудачу меньше бы ошибок сделал. Перестарался. «Водку» любой, хоть трезвенник, хоть горький пропойца, без ошибок нацарапает. И еще вводное словечко. «Вероятно». На интеллигентность претензия. Ну да ладно, сейчас не до правописания, печать нужна.
Гаврилин жил на Кривой улице в деревянном двухэтажном доме.
Тамошний участковый Найденов ничего особенного сказать о нем не мог. До недавнего времени жил с бабкой. Она умерла, теперь один. На фронте не был по болезни, кажется, по слабости зрения. Работает в артели «Голос Севера» шорником. Это потомственное у него: и отец сбрую для лошадей ладил. Правда, под Новый год была у Гаврилина с соседом драка, пришлось протокол составлять — так он меньше всего виноват. Сосед его, бухгалтер, — зачинщик. Коридор у них общий, у обоих по большой комнате, только у бухгалтера семья — пятеро, а Гаврилин — один. Вот его и выживают. Словом, медаль вешать не за что, но и не бродяга с улицы.
Зойка, та штучка любопытная, вещички по мелочи втихую сбывает время от времени, мужички к ней темные подкатывают, только едва ли они и знакомы. А уж чтобы сожители — куда там. Зойка выше на полголовы, ей за тридцать давно, стара для него, в десяток лет разница, а он не урод какой-нибудь.
— На завод, однако, не пошел работать, — сказал Григорьев. Характеристика ему не понравилась… — «Голос Севера», — передразнил он участкового, будто Найденов был виноват, что Гаврилин пошел в артельку, а не на завод.
Участковый и впрямь начал оправдываться. Я не слушал их разговор. Прошлую ночь дежурил, утро тоже прошло суматошно, так что в любую удобную минуту задремывал.
— Ладно, поезжайте и привезите печать, если она там есть, — сказал Григорьев. — Обязательно вместе с этим шорником-сбруйником.
