Сараи стояли на задворках, незаметно пройти к ним было не трудно. Гаврилинский среди других дровяников найти оказалось проще простого: двери пронумерованы мелом поквартирно. На двери висел тяжелый амбарный замок, но висел для блезиру: он легко вынимался с пробоем. Это меня обескуражило. Как же, дурак Гаврилин: если в анонимке хоть слово правды есть — бросит он печать в незамкнутом сарае. А верстак обнадежил. Не в каждом дровянике есть верстаки, если уж анонимщик знал, что в этом есть, то и остальное сойдется.
Печать точно была. Только оказалась она не над верстаком, а под ним, в ящике со ржавыми гвоздями и шарнирами. Я повертел ее, подышал на нее, достал пачку папирос, придавил. Оттиск вышел слабый, бледный, но все равно видно: она, загсовская печать.
Опять бросил печать в ящик, закрыл ржавой мелочью, как было, и вышел.
Теперь, если бы Гаврилин был дома, нужно задержать его, а печать изъять. Но он не появлялся со вчерашнего дня и не ночевал дома. Об этом, пока я находился в сарае, узнал Коля Фадеев от соседки, тещи бухгалтера, сидевшей у ворот на лавочке.
Теща в охотку поболтала о соседе. Ни в каком «Голосе Севера» он с полгода уже не работал, полуслепым прикидывается. Такие по ночам спят, а этот, как кот, бродит. Ясно, где бродит, если при деньгах и карточках всегда.
«Раз сижу ночью на сундуке в коридоре, — передавал Фадеев рассказ старухи, — у него дверь открывается, шаги его слышатся. Тьма кругом, я не шелохнулась, а он говорит: «Ты чего, старая, не дрыхнешь?»
Заподозрить в наговоре старуху трудно, она говорила со случайно подсевшим человеком.
Участковый, пока Фадеев пересказывал это, краснел. И было отчего. Должен был знать обо всех неблагополучных на участке, а не знал.
Я оставил сотрудника (того, который упустил на базаре продавца серого пиджака) понаблюдать, может, кто придет за печатью, а сам вместе с Фадеевым и участковым вернулся в райотдел.
Григорьев был доволен. Однако не захотел ждать, пока Гаврилин объявится у себя дома.
— Поезжайте-ка к этой Хлыстовой, — распорядился он. — Шорник наверняка там.
Я взмолился.
— Может, без меня? На ходу ведь засыпаю, вторые сутки на ногах.
Я ни на что не надеялся, довести до конца дело должен был я, но Григорьев бегло взглянул на меня и, к моему удивлению, вызвал Резниченко, тоже оперуполномоченного, тот только что вернулся из пригорода с задания.
— Резниченко, пойдешь за Шинкевича, — приказал он.
Так вот и звучит у меня с тех пор: «Резниченко, пойдешь за Шинкевича».
Они толпились, курили, говорили о предстоящем деле, не обращали на меня внимания. Я постарался поскорее убраться домой.
Через полчаса уже был в постели, а еще через два часа меня разбудили. Новость была потрясающей: Резниченко убит, расстрелян в упор, Фадеев с Найденовым тяжело ранены, бандит ушел.
В райотделе все крутилось каруселью. Григорьева не было, уехал на место происшествия, от других подробностей не добиться, да толком никто и не знал. Рассказать могли только раненые, они пока не приходили в сознание, и к ним не пускали. Наконец в третьем часу ночи первая операция закончилась, Найденов очнулся. От него узнали, как было.
Они подошли к Зойкиному дому в темноте. На улице холодно, накрапывал дождь. Около дома ни души. Свет в Зойкиных окнах на третьем этаже горел. Высоко, не выпрыгнешь, все трое устремились по лестнице. Участковый шел первым, показывал дорогу. Бесшумно пробрались в длинный коридор. Тускло в глубине его горела лампочка. Все спокойно, из-за обитых войлоком дверей ни звука. Найденов кивнул на Зойкину дверь, самую дальнюю. Резниченко огляделся, знаком велел Найденову встать у выхода из коридора, а сам вместе с Фадеевым подвинулся к двери, постучал. Зойкин голос ответил тут же: «Кто там?» — «Участковый с проверкой», — сказал Резниченко. «Сейчас оденусь, отопру», — опять без заминки ответил голос за дверью. Голос звучал громко, безмятежно, у Найденова поэтому мелькнуло, что пришли зря. На стоявших у самых дверей голос, видно, произвел тоже впечатление. Резниченко дергал войлочные ворсинки из дверной обшивки, Фадеев, запрокинув голову, разглядывал потолок. У обоих пистолеты были в расстегнутых кобурах. Спокойствие было общим, а ожидание недолгим. От обещания отпереть дверь до того, как с противоположной стороны лязгнула щеколда, прошло не больше, чем требуется, чтобы отойти на несколько шагов, накинуть легкую одежду и вернуться. Дверь раскрылась, тут же грохнули выстрелы. Резниченко и Фадеев упали разом. Найденов схватился за кобуру, но тут подоспел новый выстрел… Теряя сознание, Найденов увидел бегущего на него взлохмаченного парня в фуфайке…
Мы обшарили весь город, перелопатили, что называется, все окрестные села. Гаврилина след простыл. Будто в стену замуровался. Зойка волосы рвала на себе, клялась и божилась, что знает не больше нашего.
Утешением было, что хоть Фадеев с Найденовым выжили. Насчет Фадеева врачи не обещали доброго исхода и через месяц после ранения. Выписался он под Новый год…
— Так вот нас тогда. — Виктор Брониславович умолк.
— А печать? — спросил Калинин. — Он не пытался ее забрать?
