Зинаида, придерживая вздрагивающую Лысуху, радостно улыбалась: вот они, наконец-то объявились, все семейство в целости! Последние шесть лет Зинаида ни разу не спугивала глухарей, боялась, что перевелась древняя птица. И вот в начале этого лета, проезжая «большим кругом», она наткнулась у заберега залетаевского клюквенного болота на выводок — шесть птенцов подняла, они бросились от нее скопом, неумело забарахтались в воздухе. А потом все словно канули, сколько Зинаида ни петляла вокруг Залетаевки — нет и нет… «Попались лисе, перестреляли?» — думала она встревоженно, объезжая кварталы. И вот они!
Расстегнув сумку, достала тетрадь, записала: «В залетаевском сосняке вспугнула семейство глухарей. Отец с матерью и шесть детенышей. Все крепкие, самостоятельные птицы, но держатся пока вместе. Подались в сторону холма Бычий».
Еще заезжала в три деревни Зинаида, отводила деревья на поруб, осматривала молодые саженцы лиственницы в дальнем урочище Раковка. Наволочь все сгущалась, клубилась со всех сторон, быстро смеркалось. А когда переехала Шачу и вывела Лысуху на прямую тропу к Семеновке, стало совсем темно. Уже в прогоне, когда показался дом с раскрытыми в освещенные сени дверями, с сидящим на пороге Григорием — огонек цигарки вверх-вниз, ждет, переживает, — налетел порывистый ветер и пошел мелкий секущий дождь.
Постояла погодка, все, теперь зарядил на неделю, а то и на две, — это Зинаида не по приметам видела, а чувствовала всем нутром своим. Но, досадуя на пришедшую непогодь, не о доме она подумала, не о домашних делах — не убрана картошка, не сложены дрова, не вскопаны освобожденные от овощей грядки — и не о лесе, что кто-то воспользуется непогодой, похозяйничает, а о копнах овсяных: прольет насквозь, сгниет солома — жалко.
Когда Женьку Крутова поставили на фока-рей, он страшно обиделся. Ну надо же! Первый в жизни настоящий рейс, на «Крузенштерне», вокруг Европы — это же с ума можно сойти от одного только представления, и — самый нижний рей мачты.
О море Женька мечтал с детства. В степной деревне, где он родился и вырос, не было ни порта, ни реки, ни даже озера, и потому все мальчишки хотели стать летчиками, танкистами или комбайнерами. Они посмеивались над Женькой и дразнили, называя «моряк с печки бряк»; даже родители не понимали его.
— Какое такое море?! — удивлялась мать. — Ишь чего выдумал!
— Да не возьмут тебя в моряки, ты же воды настоящей не видел, — убеждал отец. — А там знаешь как качает!
Женька не слушал никого и читал одну за другой книжки о великих мореплавателях и пиратах. Соорудил на чердаке сарая ходовую рубку (по фотографии в журнале), с самодельным штурвалом и окном-локатором, и подолгу вглядывался в окружающие деревню поля, воображая себя бесстрашным капитаном, ведущим судно навстречу ураганным ветрам. Поля разбегались по холмам, спускались к оврагам, вздымались к горизонту; порой, в ненастные дни, налетал ветер, и тогда по ржаной ниве начинали гулять настоящие волны; зимой Женька получал в порту ледокол и выходил в безмолвную пустыню Арктики. Иногда на чердак залезал Сашка Копылов — щупленький рыжий мальчик с соседней улицы, — и Женька делился с ним своими познаниями в морском деле и навигации, учил вязать узлы и то и дело заставлял подниматься на крышу по сплетенному из веревок и вожжей трапу: приспускать флаг перед встречным судном. Сашка был послушен во всем и беспрекословно выполнял любые команды своего капитана; не стал он возражать и в ту весну в год окончания восьмого класса, когда Женька позвал его с собой в мореходку… И вот они, одетые в новую курсантскую форму с, шелестящими за плечами темно-синими гюйсами выходят к берегу моря прославленной Балтики, с которой отныне и навеки будут связаны их судьбы. И уж совсем невероятным явилось для ребят известие о первой, матросской, практике на «Крузенштерне», отправляющемся из Севастополя в Ригу…
К походу готовились целый месяц: изучали судно, его оснастку, все эти непонятные стаксели, крюйсы, гордени, тали, топенанты, крутили с палубы реи, тянули шкоты… В то время когда сам капитан поднялся на мостик и дал команду разобраться по мачтам, а потом — по реям, Женька отрабатывал наряд на камбузе. И за что! Смешно сказать: во время приборки на палубе засвистел свою любимую мелодию — «Паруса «Крузенштерна», и засвистел-то негромко, себе под нос, вдруг откуда ни возьмись — боцман. «Свистишь, салага?! — прогремел над Женькой его бас. — Хочешь, чтобы нас потрепало в этом рейсе?! Так я тебя научу уважать традиции!» И пропал Женька. Сидеть теперь на этом фоке весь рейс и поглядывать вверх, наблюдать, как Сашка Копылов маленьким чертенком лезет на самой верхотуре мачты, по «мартышкину трапу» к тонюсенькому бом-брамселю.
Обидно было Женьке, и незаметно эта обида родила в нем мысль о том, что жизнь его не получилась, испорчена до конца рейса, а может быть, и вообще — навсегда. Его уже не радовали ни черноморские красоты, ни вахта у руля, ни брызги в лицо соленой морской волны.
