И пригрезилась Женьке занятная картина. Вдруг увидел он себя лежащим в постели, умирающим от старости и болезней. Три часа перед этим продолжалась агония, и наступила минута бесконечного покоя, та последняя, уже не земная, но еще и не потусторонняя минута, когда лопнул остатний фал, связывавший воздушный шар его души с земными якорями. Еще мгновение — и грудь его, сжавшись в малюсенький кноп[197], выдавит из своих закоулков притаившееся дыхание. И вот в эту последую минуту, успокоенный и готовый к переселению в новое время, Женька окидывает взглядом окружающее его равнодушное пространство, и взгляд этот, не найдя поблизости ни женщины, ни детей, падает на белую стену больничной палаты. И там, на этой пережившей тысячи таких вот последних минут стене внезапно возникает экран, на котором, как в кино (лишь с разницей в скорости), молнией проносятся кадры Женькиной жизни. Впрочем, он только догадывается, что это его жизнь, ибо «фильм» неозвучен и даже без субтитров; но его удивляет другое: в «фильме» нет действующих лиц. Ни одного человека, хотя в списке ролей и значатся имена матери с отцом, Сашки Копылова, Егорова. Даже он, Женька, пролетает по своей жизни каким-то тающим снежным комком, словно брошенным режиссером в момент съемок перед объективом камеры. След его полета перечеркивает картины природы, состоящие сплошь из морских пейзажей, растворяется в бесцветной глубине неба. Он догадывается, что это его жизнь, но пережить ее, как должно зрителю, не успевает, так как последняя минута истекла…
Это не было сном, потому что какой же нормальный человек способен видеть сны, застряв в семибалльный шторм под самыми небесами, на высоте полусотни метров над уровнем моря. Это был не сон, а нечто другое, чего Женька оказался не в состоянии понять или осмыслить потом, когда его сняли с мачты и осторожно положили на койку в курсантском кубрике «Крузенштерна». Не мог понять и осмыслить, потому что все это долгое время до следующего вечера находился без сознания. Однако позднее, спустя много лет, когда Женька (уже и не Женька даже, а капитан дальнего плавания Евгений Крутов) будет умирать в портовой клинике города Калининграда, он вдруг вспомнит события этой ночи, парусный аврал на «Крузенштерне» и себя, отрываемого от бом-брамселя жесткими руками смерти. И действительно, у постели своей он не увидит ни семьи, которой он забудет обзавестись, ни друзей, потерянных где-то на нижних реях жизненных мачт… Он вспомнит эту ночь и поймет, что не спал и был в полном сознании. Только сознание-то это было совсем иным, чем до и после парусного аврала, и оно запрещало Женьке спускаться на палубу. Оно звало подняться еще выше — в небо, к тучам и скрытым за ними звездам. И Женька уже был готов подчиниться ему, полез, оттолкнулся от рея, но страховочный фал надежно связывал его с судном…
В себя он пришел только к вечеру. Открыл глаза и тут же почувствовал боль во всем теле, обе ладони были перевязаны чистыми бинтами. Почему-то он лежал не на своей, а на нижней койке, и громко скрипели от качки переборки.
Но вот кубрик наполнился вернувшимися с вечернего построения курсантами. Только, если раньше при их появлении поднимался сильный шум, с криками и песнями, — теперь они открывали дверь молча и расходились по своим местам, не глядя на Женьку. Это его удивило. Он попытался вспомнить происшедшее прошлой ночью, но увидел перед глазами лишь пенистые волны под вздыбленным бортом да маленькие фигурки людей на палубе.
К нему подошел Сашка Копылов. Он был заметно смущен, смешно подергивал плечами и улыбался.
— Проснулся? — тихо спросил он Женьку.
— Что было-то, Саш? Почему все молчат?
— Сейчас кэп речь говорил, — ответил Сашка, садясь возле друга. — Всех хвалил, а про нашу мачту ни слова. Егоров злой весь день ходит, наверно из-за тебя…
— Из-за меня? — еще более удивился Женька.
— Ну-у… из-за того, что тебя матросы снимали с мачты, — робко напомнил Сашка. — А ты что, и правда не мог сам спуститься?
— Я… я не помню…
— Кубрик, смирно! — выкрикнул вдруг дневальный, и у порога Женька увидел Егорова, а за его спиной — самого капитана.
— Вот он, герой! — сказал, подходя к Женьке, Егоров, и не понятно было: осуждение или похвала прозвучали в его словах.
— Живой? — спросил капитан, глядя на Женьку серьезным и пронзительным взглядом.
Женька молчал и даже не поднял голову, хотя прежние силы уже вернулись к нему и он опять был готов, если б понадобилось, рвануть по сигналу парусного аврала наверх. Не поднялся он и тогда, когда капитан шагнул к нему и, наклонившись, без слов, стиснул его плечи. Женька только улыбнулся и закрыл глаза.
Когда все кончилось и он, разбитый, измученный, прошелся по твердой, промороженной земле, когда он лежал в полудреме, объятый таким отчаянно желанным теплом, и пытался забыться, тогда вдруг откуда-то в его сознание врывались голоса: «Лампу давай!.. Быстрей!.. Ты новый будешь?.. Ты новый?..» Он нервно вздрагивал, ворочался, но без толку — сон не шел.
