— Та обещав… И Кунахов, Назаров агитировали…
— Брехали они вам все, Маншин! — Желтый язычок лампы дернулся от резкого голоса Наумовича. — Вы не за себя, за кулаков воевать пошли. Им надо Советскую власть уничтожить, коммуны разогнать, землю снова к рукам прибрать. И опять ты, Демьян, батрачить на него пойдешь, понял?
Маншин дернул плечом.
— Хто на!
— Вот тебе и «хто на», — спокойно возразил Наумович. — Я тебе рассказываю, чтоб ты понял. Нельзя же как бычку на веревочке к бойне идти.
— Кончайте скорей, гражданин следователь! — шмыгнул носом Демьян и затих.
Наумович вскочил, забегал по низкой, с прогнувшимся потолком горнице с земляным полом, и большая его тень металась по стенам, по темным окнам, по божнице со слабо мерцающей лампадкой. Потом сел, побарабанил по столу, глянул на безмолвно сидящего Демьяна.
— Ну? Многих убил?
Маншин испуганно замотал головой.
— Ни! Никого! Вот те крест! — и перекрестился.
— Ладно. Допустим. В банде давно?
— Та с первого дня. Як восстали, так и забрали.
— Значит, силой принудили?
— Силком, силком!
— Ладно, ревтрибунал разберется. Думаю, рассчитывать тебе не на что.
— Гражданин следователь! Станислав Иванович! — Демьян по-собачьи преданно заглядывал в лицо Наумовичу. — Та правда, шо я до Колесникова не по своей воле пошел! И не один я. Дезертиры да подкулачники — те с охотою, а нам, беднякам, куда деваться было?
— Ну, допустим, допустим, — хмурился Наумович. Сурово посмотрел Маншину в глаза. — Ты вот что… Жить хочешь?
Демьян криво усмехнулся — кому жить неохота.
— Тогда вот что, Маншин. Полки мы ваши бандитские разбили, но Колесников, сволочь, ушел недобитый, драться с ним еще придется, снова кровь лить. Убить его надо, понял?
Демьян вздрогнул.
— Я?!
— Ты. Раз наших не убивал, раз силком тебя к Колесникову… А главное — вину перед Советской властью искупишь. Руки у тебя все равно в крови…
— Так вы меня…
— Да, мы отпустим тебя, вернешься в банду. А там выбирай момент да целься получше…
— Не поверят мне. Как вертаться? Где был?
— В плену был, бежал. Мы устроим так, что поверят тебе.
«Соглашаться, мабуть, надо, — быстро соображал Демьян. — Колесникова могут и без меня пристукнуть, зато я цел останусь…»
— Подумать надо, гражданин следователь.
— Подумай. Но учти: у тебя времени до утра. А там — трибунал, там разговор короткий.
«Да, в трибунале блины быстро пекутся, знаем», — прикидывал Демьян. А что, правда: шлепнуть Колесникова — простят, поди, в чека. Но это ж не зайца подстрелить! Он при телохранителях, штабные все время около… Значит, тебя шлепнут, сказал голос внутри, выбирай, Демьян.
Макарчук отвел Демьяна в небольшой, но крепкий с виду сарай, наказал двум красноармейцам с винтовками: «Этого бандита сторожить пуще глаза, понял, Лавыгин?» Лавыгин — рукастый, с забинтованным глазом — молча кивнул, втолкнул Демьяна в темное нутро сарая, где были другие пленные. На ощупь Демьян пробрался в дальний угол, сел на какие-то жерди, притаился. К нему шепотом обращались, спрашивали, из какого он полка, но Демьян, как воды в рот набрал, не отвечал.
На рассвете он постучал в дверь, тихо сказал часовому, чтоб позвал следователя Станислава Ивановича. Тот грубовато ответил: «Жди. Допрашивают». А через полчаса, не больше, затарахтел поблизости пулемет, захлопали винтовочные выстрелы, занялся суматошный скоротечный бой. Люди в сарае (с Демьяном было человек двенадцать) попадали на пол, на вонючие, в навозе, доски, кто-то радостно матерился, нетерпеливо приподнимал голову к серым рассветным щелям, стараясь увидеть и понять, что происходило на воле. Потом послышался знакомый голос: «Пленных взять с собой, Макарчук!» Тотчас завозился кто-то у замка, но теперь уже в каких-то ста метрах забил ручной пулемет, трахнул винтовочный выстрел, еще один… за дверью охнули, тяжело упало тело. Голос испуганно закричал: «Макарчука ранило, Станислав Иванович!»
— В тачанку его, живо-о!
Подлетели копыта, фыркали невидимые лошади.
— Осторожней, в грудь его…
Лошади сорвались с места, и сразу же ударила с этой тачанки тугая пулеметная очередь.
— Уйдет чека, уйдет! — злобно бил кулаком о кулак лежавший у самой двери детина в рыжей, местами прогоревшей шинели. — Кони у них добрые, не догнать… — и вдруг смолк, странно и быстро ткнувшись носом в присыпанную сенной трухой половую доску: шальная пуля решила все в мгновение.
Скоро все стихло. Чекистский отряд ускакал, отстреливаясь. К хутору шла какая-то конница — мелко и глухо подрагивала под копытами сотен лошадей земля. В сарае все повскакивали, молотили в дверь чем попадя, а с той стороны уже сбивали замок железом, и через минуту дверь широко распахнулась…
Первым, кого увидел Демьян, был Колесников. Он сидел на коне — посмеиваясь, поигрывая плеткой. На боку белой нарядной рыбицей висела шашка. Рядом с Колесниковым скалили зубы Марко́ Гончаров и Сашка Конотопцев.
— С добрым утром, земляки! — насмешливо сказал Колесников, и бывшие пленники запереминались с ноги на ногу, потупили головы, шапки даже поснимали, а потом кинулись к своим освободителям, возбужденно гогоча, обнимаясь…
