«Вот видишь, как все обернулось, гражданин следователь, — думал Демьян. — Колесников, выходит, спас меня от трибунала. Как теперь руку на него поднять?..»
Оторвавшись от красных частей и сделав за ночь крюк, Колесников ранним утром снова появился с поредевшим своим войском под Евстратовкой, с тем чтобы двинуть теперь на Криничную и Дерезоватое, а потом на Талы, где, по данным разведки, зажиточный народ был настроен против Советской власти и хотел примкнуть к восставшим. Во вчерашнем бою банду основательно потрепали. Старокалитвянский полк во главе с новым командиром Яковом Лозовниковым почти целиком разбежался. При Колесникове остался резерв, за ночь он подсобрал кое-кого из хуторов и балок, освободил и пленных в Колбинском. Он знал, что на Криничную шел крупный отряд красных, знал даже фамилию командира этого отряда, Шестаков, знал и то, что кавалерийской бригады Милонова все еще нет в Россоши: Шестаков располагает только пехотой, пулеметами и орудиями — самое время ударить по нему. Колесников приказал Дерезоватскому полку подняться к Криничной, к Петру Руденко, сам теперь гнал к слободе со своим резервом, точно рассчитав и время нападения на Южный отряд, и боевые его возможности.
Шестаков не выдержал мощного удара Колесникова — силы были явно неравные, решающий перевес имела конница: два эскадрона под командованием Ивана Позднякова оттеснили красные части от Криничной, вынудив их спешно отступать к Митрофановке. В саму Митрофановку Колесников не пошел, не было в том нужды: во-первых, с отрядом Шестакова (так он считал) было и в этот раз покончено, красные наголову разбиты, во-вторых, надо было спешно идти назад — Старую Калитву заняли Белозеров и Качко. Новую Калитву пока еще держал в своих руках Богдан Пархатый, но если не помочь ему…
Колесников спешил, понимая, что должен вернуть Старую Калитву во что бы то ни стало — ее переход в руки красных дурно влиял на войско. Хоть и старался Безручко со своими речами, дух в банде был не ахти: многих убили, многие сбежали. Но оставшиеся были по-своему надежны: у большинства из них руки в крови невинных советских людей.
К полудню Колесников вернулся в Криничную; не останавливаясь, двинулся на Новую Калитву — на добрый километр, а то и больше растянулось по заснеженным холмам его войско. Мороз нынче малость отпустил, снег был мягкий, лошади шли спокойно, не скользили. Над всадниками вились дымки самокруток, кто-то в гуще конных рассказывал анекдот, его слушали охотно, гоготали. За конницей шла пехота, катились пулеметные тачанки, подпрыгивали на ухабах орудия. Орудий осталось два, снарядов — девять; с такой артиллерией много не навоюешь, можно было бы ее и бросить, таскать орудия по снегу — одна морока, но Колесников приказал орудия беречь — снаряды еще можно отбить у красных, а даже два выстрела из орудий могут в иной момент остудить пыл противника. Колесникова поддержал начальник штаба Нутряков, осунувшийся за последние эти дни боев, злой, с набрякшими глазами. Нутряков почти всю дорогу прикладывался к фляжке с самогоном, пил, запрокинув голову, острый кадык судорожно дергался в такт глоткам. Потом обмяк, сидел в седле сонный, безразличный ко всему. Осуждающе поглядывая на него, морщась от боли, ехал рядом Митрофан Безручко, проклинал красных: шальная пуля куснула его бедро, застряла в мякоти. Зайцев, коновал, расковырял рану, пулю достал, но бедро посинело, сидеть и то больно. Безручко, однако, храбрился, от санитарной повозки отказался — не до того, мол. За народом сейчас надо смотреть да смотреть. Вон и Сашка Конотопцев что-то скис, держался со своим взводом разведки особняком, сбоку войска; но от взвода то и дело отлетали двое-трое конных, щупали округу — нет ли поблизости красных. Ну, хоть работает Сашка, и то слава богу.
Колесников ехал неразговорчивый, мрачный. Уже первый настоящий бой показал ему главную слабость всей этой разношерстной сборной орды — трусость. И эскадроны, и полки, и отдельные взвода были храбры и решительны, если видели перед собою слабого. Ах, с каким упоением и лихостью вырубали они малочисленные гарнизоны в волостях и мелкие продотряды красных! Но стоило им увидеть перед собою регулярные части Красной Армии, тот же полк Качко, — и куда только девался боевой запал и лихость.
Подумал Колесников и о себе — отчетливо понял, что лично за ним охотятся. Вспомнил того чекиста, решившегося на отчаянный шаг, не пощадившего жизни… А если бы он попал в него?..
Судорожно передернув плечами, Колесников невольно оглянулся — не подслушал ли кто его мысли. Усмехнулся: кто может знать чужие думки?.. Да, парень тот шел в Калитву не на голое место: ясно, что Степан Родионов, а может, кто еще, был его сообщником, и, не прикажи он тогда за строптивость казнить Степана…
