Этой же ночью Колесников побывал дома. Никто из домашних не спал, слух о приходе «полка» распространился по слободе с быстротой молнии. Многие старокалитвяне сбежались на площадь у церкви, сам собою возник сход. В голос кричали женщины, жены и матери убитых, мужики, которые не были в банде, отмалчивались, прятали носы — Колесников подгребал теперь в свое войско и хромых, и кривых, всяких. Бабы проклинали войну и эту смертную бойню, которую затеяли их слобожане, ругали Колесникова с Безручкой, говорили, что хватит лить кровь, сколько горя и слез кругом… Выделялся в этом женском праведном хоре высокий молодой голос — он притягивал к себе, заставлял прислушиваться, думать. Толпа, стихийно сбившаяся у церкви, обернула сейчас растерянные, большей частью испуганные лица на этот голос, невольно потянулась на него, плотно окружая говорившую — совсем еще девчонку, в белом вязаном платке и ладном полушубке.
— Кто это? Кто говорит? — тянули шеи те, кто стоял дальше, кому не видно было девушку.
— Да Щурова это, Танька, — откликались передние. — Комсомол недобитый.
— Сам ты недобитый! Залил зенки и гавкаешь. Правильно она говорит.
— Ну, нехай пока поговорит, нехай. Мы тут уже слухали кое-кого.
— Ой, дитятко! Да что ж она, или не боится? Бандиты ж кругом.
— Цыц, Дарья! Яки ще бандиты?! Думай, шо говоришь! Освободители ваши, а ты… А Танька нехай потрепится, нехай!
— Это ты, Марко́?! — отпрянула в страхе закутанная в какую-то рвань женщина от протискивающегося вперед молодого мужика; за ним молчком лезли еще трое.
— Гончаров! Гончаров! — ледяным ветром дохнуло по толпе, и она вдруг распалась надвое, давая дорогу этим троим. Гончаров стоял теперь за спиной Татьяны Щуровой, слобожанки, дочки красного командира Петра Николаевича Щурова.
— Вас всех обманули! — звонко говорила Таня. — Колесников и его штаб — никакие это не освободители, это враги трудового крестьянина! Изверги и бандиты. Они убивают и мучают невинных людей, они хотят вернуть власть кулаков и…
Гончаров выстрелил девушке в спину, и Таня, широко раскрыв в ужасе и боли глаза, рухнула на истоптанный, грязный снег. Марко́ же и те трое, скалясь, палили в воздух из наганов и обрезов, наслаждаясь переполохом, дикой своей, разнузданной властью над обезумевшей в страхе толпой.
Повыскакивали на крыльцо дома полуодетые штабные, с колокольни, на всякий случай, полоснул поверх крыш пулемет, ахнуло еще с десяток выстрелов, потом все стихло, затаилось.
Марко́ Гончаров, ухмыляясь, стоял перед Колесниковым.
— Здоров, Иван Сергеевич!
— Здорово, Марко́! Где тебя черти носили?
— Да носили… Хе-хе-хе… Помирать кому охота, Иван Сергеевич?! От красных хоронился, чуть было не сцапали… А тут, чуем с хлопцами, шо до дому все вернулись.
— Ну, не до дому и не все, — нахмурился Колесников. — Кто в честном бою полег, а кто в камышах отсиживался да чужих баб щупал.
— Баб много, Иван Сергеевич, не обижайся, табун тебе еще пригоню. А Таньку, — он наганом показал себе за спину, — жалеть нечего, красная до пяток.
— Грехи, выходит, замаливаешь, Марко́? — усмехнулся, покуривая, Безручко.
— Выходит, — нагло уставился тот на голову политотдела. — Но к Таньке еще пяток комиссаров прибавь, без дела не сидели.
— Ладно, потом разберемся, — махнул рукой Колесников. — Холодно тут прохлаждаться, айда в дом.
…Сейчас, вспоминая все это, животный свой страх перед Гончаровым (этот не остановится перед ним, командиром, пулю всадит и не охнет), Колесников ехал к своему дому. Особого желания появляться перед родными у него не было, мать, кажется, все ему сказала тогда, на Новой Мельнице, настроила, не иначе, против него жену и сестер. Как же: муж и брат — главарь банды, убийца. Да кто бы из них был сейчас живым, если б он не сделал этого шага?! И как им объяснить, что при красных они из нищеты не вылезут, будущая коммуна, уравниловка, не позволит даже самым трудолюбивым крестьянам иметь больше других, хоть лоб расшиби! Ведь большевики прямо говорят: все равны, все одинаковы.
Домашние встретили его молчанием. На приветствие ответила одна лишь Настя, меньшая из сестер, да и то скороговоркой, с оглядом на мать. А мать — та вообще за ухваты взялась, чугунки ей понадобилось срочно ворошить!..
— Переодеться дай, — глухо сказал матери Колесников, решив, что по возвращении как следует проучит Оксану — побегает она от мужа, попрыгает под вожжами!
Он наскоро переоделся, пожевал молчком картошки с квасом и ушел не простившись. И ему никто ничего не сказал.
По указанию Колесникова выпороли и «бойца для мелких поручений» деда Зуду, за потерю бдительности. Имелся в виду побег «жинки» атамана, Соболевой, кончившийся «вынужденной мерой, убийством последней», — так было сказано в приказе, который сочинил новый начальник штаба, Бугаенко. Стругову в этом приказе объявлялась благодарность «за решительные действия, а также за точное исполнение распоряжений командира».
