Разворошив оленю брюхо, Кагэ выбросил внутренности на землю. Вырвав печенку, он принялся жадно пожирать пряные куски. Озноб, поднимающийся от промокших ног, постепенно стихал. По телу разливалась долгожданная теплота. Проклятая туземка, из-за нее он не может задержаться у туши, развести жаркий костер и зажарить огромный ломоть грудинки. Она только и дожидается, чтобы выстрелить ему в спину, согласно обычаю дикарей.
Человек-тень отложил в сторону «арисаку», чтобы стащить тушу в реку. Он не должен оставлять пищу для есите[165], так велит избранная им тактика. Туземка тоже устала, и нельзя давать ей возможность набираться сил у его добычи. Случайно взгляд его упал на моток шнура, лежащий у приклада. Словно первая молния мощным ударом отряхнула от цветов расцветшую в начале лета унохану, пришедшая мысль озарила дальнейшие действия сына борца. Дух отца, воплотившийся в оленя, помогает Кагэ, и с его помощью он выиграет этот рикисэн[166]. Он всегда был почтительным сыном, вот ему и воздается за послушание.
Раскромсав ножом оленьи внутренности, человек-тень обеими руками принялся выгребать из них фун[167] и размазывать по обнаженному мясу. Сделав разрезы под шкурой, он натолкал и туда — но лишь с одной стороны. Привязав шнур к основанию рогов, другой конец он пропустил в кустах за развилку сучка и укрепил на курке винтовки. После этого дал натяжение шнуру, привалил взведенную «арисаку» колдобиной, а шнур забросал мхом. Причем он не очень заботился о маскировке самострела. Повезет — голодная туземка не заметит подвоха и примется переворачивать тушу чистой стороной вверх; заметит — тоже неплохо. Ее ждет другая, более искусная хитрость. Человек-тень назвал ее «кюсо нэко-о каму» — загнанная мышь кошку кусает. Дикарка сама вынудила его на это. Он не хочет убивать, его мечта — ихай[168] из дорогого дерева в просторном собственном доме где-нибудь в тихом пригороде Эдо. А прах его пусть будет захоронен неподалеку, скажем, на кладбище древнего храма Коандзи, где находят покой знатные люди. Что есть жизнь человека, если не краткий миг между возникновением из моря и вознесением на небо? Его дети, уже не провинциалы с юга, а настоящие эдокко[169], будут возносить молитвы священной памяти отца, обеспечившего их сытое будущее на жестокой земле…
Но сначала он должен стать ридзикан[170] в компании «Гуми-бей». Ах, какие подарки понесут ему фунаноси[171], когда по воле владельцев дикого берега и своей собственной он объявит фунадомэ[172]! Ради этого славного дня он многое вытерпел и не намерен задерживать шаг лишь потому, что под ногами путается дикарка. Верно советовал сэнсей: разводишь рыбу — не обращай внимания на креветок. Одна креветка из огромной стаи — это воистину кюгю-но итимо[173], ее исчезновения никто не заметит. Пусть смерть ее окажется легче пуха…
С горьким сожалением разглядывала Солкондор тушу оленя. Так нельзя делать хий[174]. Мясо зверя, погубленного волком, запрещает есть таежный закон — от него можно заболеть и умереть. Но не голод мучил девушку, а жалость по напрасно испорченному добру. По отвисшим губам и выступающему хребту она определила: старый олень, потому не сторожко шел, не успел убежать от опасности. Человек, коли пролил кровь, должен все взять от добычи.
Без труда девушка обнаружила настороженную в кустах винтовку. Она не стала ее брать, только выбросила из нее патроны и спустила взвод. Она подумала, что людоед теперь остался безоружным. Какой глупый тэгэ[175] — хочет без оружия идти по тайге много дней.
Ветер дул с заката, обещая ясный день. Один из последних погожих дней осени. Надо было воспользоваться и наконец догнать людоеда. Он не ушел далеко — он хочет услышать выстрел из самострела. Сейчас он пробирается к виднеющейся за марью полоске леса. Там он найдет подходящие стволы для плота. Он конечно же, как и всякий житель равнины, пойдет напрямик. Путь по кочкам отнимет у него последние силы, тогда он поймет, что в тайге не всякая прямая тропа — короткая. А если ему удастся сберечь силы — как и всякий волк, он затаится в засаде на преследующего охотника.
…Солкондор вышла на кромку леса, когда солнце прижалось к сопкам. Она приближалась не со стороны мари, откуда, возможно, ждал ее чужеземец. Пробираясь вдоль края мари, поросшего ерником, перебегая неслышно от дерева к дереву, она издалека увидела олиндю[176]. Черная горбатая птица застыла на верхушке пня, словно на макушке у человека, полусогнувшего руки. Вот он прокричал «крын!» и грузно скакнул на деревянное «плечо», потом еще ниже. Солкондор пристально вглядывалась в протянувшуюся между марью и лесом едому. Птица не станет напрасно кричать, скакать на дереве. Она сообщает — вот еда…
