Они вошли на сводящий с ума Рынок, взявшись за руки. Два дня спустя он устроился клерком в Салоне.
Даже при наличии экипажа и корабля, нужен правильный ветер, чтобы выбраться из порта. Один воздушный поток питает весь Порт Голла; все корабли приходят с низкого юга и уходят на высокий север. Когда есть только одна дорога из города, беглецов легко поймать.
– Постой, – перебил Сенлин Адама. – Ты работал в Салоне? Ты там работал!
– Ну, я так думал. – Адам пожал плечами. – Когда мы добрались до лестничной площадки с четырьмя дверьми Салона, капельдинер попытался дать мне роль. Я остановил его и сказал, что пришел не для участия в представлении. Мне требовалась работа.
– Невероятно.
– Не для меня. Мне все казалось весьма логичным. Со мной провел собеседование один из этих… как же они называются… помощников регистратора. Предложил шестимесячный контракт в качестве клерка, и я подписал без колебаний. Он попросил залог за комнату и пропитание, я заплатил. Я был достаточно наивен, чтобы думать, будто все в порядке вещей. Через несколько минут с меня снимали мерки для новой униформы. В моих карманах не осталось ни шекеля, но это не имело значения. Я получил работу.
– А что же Волета? Она тоже устроилась?
Адам покачал головой:
– Нет. Ей было пятнадцать лет, и для нее работы не нашлось. Честно говоря, я собирался о ней заботиться, так что меня это не побеспокоило. У нас была наша собственная хижина. Не так уж много, и я знаю, что сестра слегка помешалась от заточения, но я прихватил кое-какие старые учебники. Ей надо было лишь держаться подальше от неприятностей и учиться, пока я работал.
– И чем ты занимался?
Фырканье Адама отчасти выражало досаду, отчасти – пренебрежение.
– На протяжении ста восьмидесяти дней я сидел на табурете в тускло освещенном коридоре, смотрел в потайной глазок и делал заметки.
– Я тебя видел, – пробормотал Сенлин и, когда Адам закономерно смутился, пояснил: – Нет, не тебя. Я видел клерков в коридорах за сценой, которые подглядывали за происходящим через маленькие латунные глазки.
– Я был таким же. Я так нервничал в первый день, что даже пообедать не смог. Я боялся что-то пропустить. Я толком не знал, что ищу. Так что записал каждый чих, каждую неловкую фразу и пьяный смешок. Меня сбил с толку жалкий вид моих подопечных; я и представить себе не мог, зачем кому-то шпионить за подобным действом. Но мне сказали наблюдать и докладывать, так что я заполнил стенографический блокнот и в конце дня с гордостью вручил его старшему клерку. Его интересовали только камины и выходы. Он хотел знать, кто добавлял топлива в очаг и кто какими дверьми воспользовался. Все это было довольно… тупо. Я так и не понял, в чем причина их одержимости каминами.
Сенлин сочувственно кивнул:
– У меня есть на этот счет теория… – Он отмахнулся от мысли, словно от надоедливого запаха. – Впрочем, забудь. Ты был актером, который следил за другими актерами, верно?
Адам кивнул и издал череду сбивчивых звуков, которые в конце концов перешли в тяжелый вздох.
– Самое странное в Салоне – там нельзя отличить людей в роли от тех, которые не знают, что они играют. Там должно быть какое-то подлинное руководство, но не думаю, что я когда-нибудь кого-то из них встречал. Впрочем, откуда нам знать? – От нового всплеска разочарования у него густо покраснела шея. – В конце моего шестимесячного контракта я пошел к главному клерку и попросил жалованье и повышение. Я хотел стать помощником регистратора. У них были настоящие квартиры, а не хижины с койкой и шезлонгом… Я так устал спать на бугорчатом диване! Шпионить за людьми через линзу – не та карьера, о которой я мечтал, и меня тревожила Волета. Она сделалась нервной, капризной и странной. И в этом была моя вина.
Просьба о деньгах сильно смутила старшего клерка. Он сказал, что, если я заинтересован в том, чтобы стать помощником регистратора, мне нужно закончить выплачивать свой контракт и подписать новый. Все рассыпалось довольно быстро. Я неправильно истолковал контракт; на самом деле я его не читал. Я увидел сумму, шестнадцать мин, и решил, что это – моя зарплата. Это казалось достаточно привлекательным. Итак, я провел шесть месяцев, считая себя ответственным работающим взрослым, но все это время был туристом, как и все дураки, которых я по двенадцать часов в день изучал через отверстие в стене. Сто восемьдесят дней в Салоне стоит недешево. Я задолжал шестнадцать мин.
Пока Адам рассказывал, его осанка менялась: он таял, как свеча, превращаясь в сгорбленного старика. Посмотрев на Сенлина единственным глазом цвета мертвой травы, он продолжил:
