Сенлин бродил по мерцающим улицам, загипнотизированный ужасным зрелищем. Он шел не бесцельно, хотя сам едва ли это осознавал. Он искал какой-то признак искупления, намек на то, что человеческие существа были способны не только на жуткие и насильственные поступки. Ему нужен был обнадеживающий довод, культурное достижение или художественный идеал. Поиски привели его к закрытым ставням концертного зала, и он несколько минут стоял, слушая бодрую игру струнного квинтета. Но то, что час назад прозвучало бы как мелодичный рефрен, теперь казалось легкомысленным пиликанием. Неисцеленный, он двинулся дальше и кружным путем добрался до романтической фрески, изображающей трех девушек, увенчанных лентами и первоцветами. Их лица выглядели одновременно экстатичными и невинными. Их руки и ноги были пухлыми, но невесомыми. Девы парили и улыбались, источая эротические флюиды, от которых он почувствовал себя несчастным и одиноким.
На тротуаре играла группа детей. Надеясь услышать какие-нибудь наивные слова, которые наполнили бы его тоской по оставшимся дома ученикам, Сенлин замедлил шаг, проходя мимо. Дети играли в классики на только что нарисованном игровом поле. Балансируя сперва на одной ноге, затем на другой, девчушка читала стишок. Сенлин никогда раньше его не слышал, и, как случается с такими малыми открытиями, новый для него и старый для мира стих как будто был написан специально к этому случаю:
Простой стишок повторялся снова и снова радостным голоском под ритмичные шлепки детских кожаных подошв. Сенлин заткнул ухо пальцем, не давая песне и ее болезненным образам закрепиться в памяти. Он ускорил шаг.
Он отправился на поиски Тарру, желая найти утешение в вине. Обнаружив друга в кафе «Риссо», Сенлин навязал ему свое общество. Он выпил из бокала Тарру, когда его собственный задержали, и с горячностью рассказал о казни, на которую попал. Слова лились из него, как будто он читал лекцию, которая грозила перейти в гневную проповедь.
– Как мы можем терпеть такую дикость? Я думал, башня – оплот морали, но что она мне показала? Пытки, фальшивое правосудие и публичные убийства. Чудовищные люди со светящимися кровавыми руками. Безумцы и бессовестные актеры. Это не сток человечества, а канализация! О, не смотрите на меня так, словно я заснул на уроке, Тарру. Вы же знаете, что я прав! – Сенлин грыз ногти, отрывисто стуча зубами.
– Хватит грызть ногти, – сказал Тарру.
– Я не грызу! Я их укорачиваю зубами, потому что потерял кусачки для ногтей вместе со всем остальным, – сказал Сенлин, беспомощно смахивая солнечные зайчики, которые вспыхнули на его лице. Он едва не открыл масштабы собственных потерь, но вынудил себя замолчать. – И лучше мои ногти, чем вашу голову.
Тарру отпрянул в притворном испуге, прикрывая лицо руками:
– Убереги меня небо от весенней уборки, которую устраивает чужая совесть! Не кипятитесь, директор. Я рад, что вы поупражнялись в праведности, но не забывайте: наша раса не отличается чистоплотностью, здравомыслием и гуманностью. Наши мысли не записаны ровными строчками, наши сердца не подчиняются уравнениям, а что касается совести… – она плохо учится на ошибках, описанных в учебниках истории. О, умерьте свой гнев! – Любой, кто забрел бы в их угол внутреннего дворика, никогда бы не подумал, что эти двое – друзья. – Вы упускаете из вида красоту и преувеличиваете зло.
– Вы не видели, что ручная зверюшка Комиссара сделала с тем парнишкой! Его голова…
– Красная Рука – настоящий упырь, тут вы правы, – проговорил Тарру сквозь зубы и понизив голос. – И нет, я ничего не могу рассказать о том, почему он светится и откуда берет силу. Это не имеет значения. Он лишь пугало, источник ночных кошмаров. – Тарру с быстротой молнии потянулся через стол и большущей лапищей схватил Сенлина за запястье, едва не опрокинув бокал с вином, который ему наконец-то принесли. Его голос звучал хрипло, но уверенно: – Однако вам не стоит кричать о грехах Комиссара. Его уши повсюду. Тут есть люди, которые с восторгом встретили бы революцию, но нас мало.
– Вы могли бы уйти, – сказал Сенлин с обезоруживающей честностью, вырывая ладонь из руки Тарру.
Тарру выглядел уязвленным.
– Конечно я уйду. Завтра утром.
– Мне нужен еще бокал, чтобы поверить в эту сказочку, – сказал Сенлин.
