– Я не поддерживаю этого человека! – заявил Тарру слишком громко, и художник резко повернулся к нему с таким выражением лица, словно Тарру был идиотом, а не пьяницей. Этот взгляд немного успокоил Тарру, и он продолжил более сдержанным, хотя едва ли более трезвым тоном: – Он чихающий пискливый поросенок. У него аллергия на воздух. Заболевает быстрей, чем младенец. Каждые две недели он устраивает шутовской бал в своем особняке, где притворяется человеком и покровителем искусств. Человеком! И покровителем! Тьфу! На него работает гарем ценителей искусства, которые и говорят ему, чего стоит та или иная картина. Он настоящий прох… прох… – Тарру сплюнул, очищая сухой рот. – Прохвессор бухгалтерского учета. Если хочешь увидеть его коллекцию, надо добиться приглашения и нарядиться как непорочный шейх, но смотреть на картины придется через дюймовое стекло, потому что испарения красок плохо влияют на пазухи его носа. – Тарру комично изобразил, что сморкается.
– Надо же, я беспокоился из-за убийства. Я понятия не имел, что Комиссар еще и зануда, – едко проговорил Сенлин, пытаясь протрезветь. Должен же хоть кто-то оставаться трезвым?
Тарру лишь рассмеялся:
– Ну почему ты всегда такой кислый, директор! Что нам сделать, чтобы тебя подбодрить?
– Предпочитаю тиранов помельче, Тарру. Дайте мне скаредного пекаря или мэра, который засыпает во время весеннего концерта. Мне пора домой. Учебный год начинается через пару недель, и я должен подготовиться. – И еще Сенлин не стал говорить о том, что все сильнее подозревал: дома он обнаружит Марию, которая давным-давно вернулась каким-то способом, который он не смог вообразить.
Наверное, ей приходится терпеть самые разнообразные слухи и домыслы. Что она сказала соседям? Что новоиспеченный муж ее бросил? Что она, возможно, вдова? Разве у него есть другой выбор, кроме как вернуться домой? У него заканчивались деньги, а билет не действует вечно. Если бы он только мог позволить себе полет, чтобы не тащиться обратно вниз через башню!
– Я еду домой, – пробормотал Тарру, уткнувшись подбородком в грудь.
– Я серьезно.
– Как и я.
– Как давно вы здесь, Тарру? Шесть месяцев? Год? Вы кажетесь скорее частью пейзажа, чем гостем.
Великан подвигал челюстями, заскрежетал зубами и наконец прошипел:
– Шестнадцать лет.
– Лет! – От изумления голос Сенлина надломился. – Но почему?
– Я не обязан ничего объяснять. – Бутылка сдавленно фыркнула, когда он снова наполнил бокал. – Скажем так, я потерял счет времени. А потом, спустя некоторое время, возвращение домой сделалось невозможным. Что бы я сказал жене? Она взяла на себя руководство бизнесом много лет назад. Золото выходило из земли так же легко под ее присмотром, как и моим. Мы не так важны, как нам хотелось бы думать! Она присылает мне ежемесячное пособие уже много лет. Я пишу ей письма, которые не посылаю… жалкие, жалкие письма. – При упоминании писем он содрогнулся всем телом, словно подавляя озноб.
Сенлин представил себе, что́ они должны содержать – бесконечный поток обещаний. Тарру обмяк на стуле с трагическим вздохом, который больше походил на храп.
Час был поздний. Они напились. Доставленный извне свет луны творил отблески, которые словно гольян плыли по их коже и кованой столешнице. Мерцающее свечение соответствовало меланхолии. У Сенлина заныло в груди при мысли о том, что ему придется вспоминать об этом в одиночку. Он ни за что не опишет Марии то, что видел. Это лишь напомнит об их испорченном медовом месяце.
Куранты прозвонили десять вечера, нарушив затянувшуюся тишину. Художник складывал мольберт и краски.
– Я должен собрать вещи и купить билет, – сказал Тарру твердым, но все еще очень хмельным голосом. – Встретимся утром в Южном небесном порту, Сенлин. Мне нужны достойные проводы. Я принесу бутылку, чтобы ты бросил ее на корму. Или мне в голову. Такому другу, как ты, все по плечу. Спокойной ночи. – Вставая, Тарру чуть не перевернул столик и потревожил пустую бутылку, которую Сенлин чудом придержал мыском ботинка.
Потом Тарру налетел на ограждение и рассмеялся. Он вышел через калитку на тротуар и – намеренно или во хмелю – наткнулся на художника, выбив у того из рук собранные картины и коробку с красками. Художник, потеряв равновесие, распластался под фонарным столбом.
Тарру повернулся и отвесил упавшему нетвердый поклон:
– Да здравствует смерть революции! Мы потратили впустую наши жизни, мазилка. Но я, по крайней мере, не стал обременять мир, доказывая этот факт. – Он неровным галопом помчался прочь по каменным плитам тротуара, а потом – по брусчатке мостовой, и в пестрой тьме еще долго слышался унылый звук его шагов.
Мучимый угрызениями совести, Сенлин бросился к художнику, который сидел в смятении и прижимал длинные пальцы ко лбу, отчего морщины на нем становились похожими на волны. Сенлин многословно извинился за Тарру, признавая, что тот частенько изводил бедолагу-художника. И пока живописец сидел недвижный, как изваяние, Сенлин собирал тубусы и баночки, которые высыпались из коробки, как из рога изобилия.
