Он обнаружил, что сжимает кулаки и поднимает их. По спине пробежал жар, словно огонь по фитилю.
Художник улыбнулся Сенлину – улыбка была обезоруживающе хрупкой. Он смотрел с сочувствием, искренним и лишенным высокомерия, казавшимся чем-то вроде неустранимой печати. Как будто Огьер в один миг снял капюшон, который носил с тех пор, как Сенлин впервые увидел его.
– Мне жаль, что пришлось относиться к вам с таким подозрением, но я должен был удостовериться. – Сбитый с толку, Сенлин опустил руки, и Огьер продолжил: – Здесь полным-полно шпионов и предателей. Я должен был убедиться, что вы муж Марии. Вы дали мне все доказательства, которые требовались. Вы рискнете ради нее чем угодно. Я расскажу вам все, что знаю, но мы должны немедленно отправиться в Северный порт. Мы должны спешить, но так, чтобы этого никто не заметил.
Правда, наконец-то облеченная в слова, нередко звучит странно, в то время как ложь так часто оказывается привычной.
Прижавшись друг к другу так, что со стороны их можно было принять за сиамских близнецов, Огьер и Сенлин пустились в путь к Северному порту. Они обогнули агентов, которые рыскали среди купальщиков, копошащихся на безупречном изгибе береговой линии. Они не смели бежать. С невидимой эстрады доносилась игра духовых инструментов, и пронзительная флейта-пикколо перекрикивала безрадостный оркестр. Послеобеденное солнце больше не ослепляло – уж скорее его блики напоминали чешуйчатую болезнь, которая испятнала туристов и покрыла оспинами пастельные фасады отелей. Фонтан испускал пар, как фабричная труба. Совсем юная продавщица в переднике, полном апельсинов, увертывалась от похотливого, развратного джентльмена, который пытался ущипнуть ее за бедро и погладить волосы. Девушка, увертываясь, отпустила уголки фартука, и апельсины рассыпались, покатились людям под ноги, подпрыгивая. Сенлин впервые за несколько недель вспомнил о своих учениках. Прошлая жизнь казалась чем-то вроде притчи – древним и бесхитростным идеалом. Он иногда мечтал привести класс в Вавилонскую башню на грандиозную экскурсию. Теперь он не мог представить себе ничего более лицемерного.
Все это время Огьер говорил, словно пересказывая хорошо отрепетированную историю, как будто случившееся с Марией занимало его сердце и разум не одну неделю.
Так оно и было на самом деле.
Мария удивила Огьера интересом к его творчеству: к тому, как он смешивал краски и выстраивал палитру, как он развивал свой новаторский стиль из резких мазков. Она внимательно выслушивала объяснения.
В конце первого сеанса Огьер отсчитывал ее оплату, пока она одевалась. Ее лицо смягчилось, стало мечтательным. Ее внимание привлек пейзаж, прислоненный к парапету. Она подошла к нему и отступила на шаг, сосредотачиваясь.
– Это как пестрое птичье оперенье, верно? – спросила она. – Издалека оно кажется одного оттенка, но вблизи видно, что цветов много.
Застегнув манжеты пожелтевшей блузки, Мария обратила внимание на холст на мольберте Огьера. Она сразу узнала себя: на темно-рыжих волосах то тут, то там пестрели зеленые блики; красные губы оттеняли синие мазки; кожу обнаженного живота и грудей покрывали розовые, коричневые и пурпурные пятна. Она никогда не видела себя, не считая зеркального отражения…
– Это совсем не похоже на то, каким видишь себя в зеркале. Так вот как я выгляжу? – спросила она скорее с удивлением, чем с сомнением.
– Для меня – да, – ответил Огьер. – Нередко самое трудное в работе живописца – убедить человека, что он похож на портрет.
Это был необычный разговор. Огьер, как правило, не обременял моделей философией. Позирующие ему девушки не обладали ни заинтересованностью, ни способностями, которые могли бы оправдать затраченные усилия; они приходили ради денег на карманные расходы, и только. Но эта женщина излучала интеллект, который редко встречался Огьеру среди одурманенных толп Купален, и он продолжил:
– Лесть в портретной живописи гарантирует долгую, но жалкую карьеру.
Мария сочла это логичным и кивнула, застегивая юбку на талии.
– Но если бы вы рисовали нас такими, какими мы хотели бы выглядеть, мы оказались бы неузнаваемы. Какой толк в портрете, что не соответствует оригиналу?
– Совершенно верно, – сказал Огьер. – Приходится лгать, не скрывая правды.
Прежде чем уйти, она успела очаровать Огьера своим любопытством и остроумием. Опять же, он спросил себя, почему такая женщина тратит день на позирование, зарабатывая скромную сумму. Напрашивался вывод, что у нее неприятности.
Интересно, она хоть понимает, насколько они серьезные?
Когда она вернулась на следующее утро, он не очень-то удивился.
