Я поежилась. Когда-то эти люди имели надо мной власть, а теперь стали восковыми куклами, выставленными на потеху толпе. Кажется, я начинала понимать, в чем заключается глубокий смысл триумфа.
– Гнусный евнух! – кричали римляне, плюя в Потина.
– Убийца! Убийца! Убийца!
Группа людей устремилась с трибун к чучелу Ахиллы. Они швыряли в него навоз и отбросы.
– Ты убил нашего Помпея!
Они собирались сбросить чучело с повозки, но солдаты остановили их, заявив, что они не должны лишать других возможности поглумиться над преступником.
Следом за мертвыми настал черед живых. Мимо протащили закованного в цепи Ганимеда, бледного от долгого заточения в темнице, с длинными, неряшливо спутанными волосами. Ничто в его облике не напоминало былого элегантного дворцового наставника.
Он вздрагивал, когда в него швыряли отбросы, но большей части латинских ругательств и оскорблений, скорее всего, не понимал. Впрочем, судя по тусклому взгляду, дух его был давно сломлен.
И тут – о боги! – появилась Арсиноя! Она шла позади Ганимеда, скованная серебряными цепями, и, хотя ей требовалась вся ее сила, чтобы не сгибаться под тяжестью оков, ступала она уверенно и голову держала высоко. Она исхудала, щеки глубоко запали, но это была все та же гордая Арсиноя. Гордая Арсиноя шествовала по Форуму навстречу скорой смерти.
На ее месте могла быть я! Я опустила веки и увидела себя – побежденную, поверженную… Если б я посмела выступить против Рима… Если бы мне не улыбнулась судьба…
Птолемей плакал.
– Не смотри, – сказала я, сжав его руку.
Но тут Арсиноя обернулась и бросила на меня прямой, полный ненависти взгляд. Когда наши глаза встретились, она сумела на время приковать к себе мой взор, обратив меня в пленницу своей ярости.
Потом она двинулась дальше. Мне показалось, что дух ее уже пребывает далеко отсюда. Но на миг ей удалось одержать свою маленькую победу. Прекрасная гордая пленница вызвала у толпы сочувствие, а вот ко мне, виновнице ее несчастий, обратилось множество недоброжелательных взглядов. Я вдруг стала злодейкой, а она – несчастной жертвой!
Как могли они так быстро забыть, что Арсиноя сражалась против Рима? Увы, римляне неравнодушны к красоте, и при виде прекрасной царевны в цепях они забыли даже о Цезаре. Никто не бросал в нее отбросов, и не прозвучало ни одного оскорбления.
За Арсиноей вели жертвенных быков, и это заставило толпу проникнуться еще большим сочувствием. Несчастную царевну вели на заклание, как одно из предназначенных в жертву белоснежных животных.
Следом во всем своем блеске появился Цезарь, но народ не спешил приветствовать его: вид ликторов и золотой колесницы вызвал лишь несколько восклицаний, прозвучавших довольно жалко среди молчания толпы. Несколько человек бросили в колесницу флаконы с ароматическим маслом, и когда один из них ударился об обод и разбился, Цезарь подхватил склянку и высоко поднял над головой.
– Молодцы! – воскликнул он. – Я всегда говорил, что аромат благовоний не мешает моим солдатам хорошо сражаться.
Реплика понравилась: народ начал притопывать и выкрикивать его имя.
– А благовония, наверное, египетские? – громко спросил он, уловив подходящий момент.
Раздался рев одобрения.
– Я вам так скажу: ароматы из Египта самые лучшие. И я привез их оттуда для вас! – Он обвел толпу широким жестом. – Для вас всех! Я раздам их вместе с подарками! Кассию, камфару и масло из лилий!
Где он все это раздобудет за столь короткое время? Я знала, что из Египта он благовоний не привез.
Октавиан, что ехал рядом с ним, тоже уворачивался от склянок с благовониями.
– Клеопатра и шкатулка ее притираний! – прозвучал из толпы вчерашний насмешливый куплет.
На миг Цезарь застыл, а потом повернулся и сделал широкий жест в мою сторону, словно представляя меня народу.
Римляне орали и топали ногами. Колесница быстро покатила дальше, а я осталась на месте с пылающим лицом, остро ощущая присутствие Кальпурнии, хоть и не видя ее. Октавиан следовал за Цезарем, глядя прямо перед собой.
Топот солдатских ног заглушил все остальные звуки. Бойцы снова затянули насмешливые куплеты, включавшие, разумеется, и вирши о Клеопатре. С прошлого триумфа к ним добавились новые:
Как я ненавидела это! Как возмущала меня подобная наглость! И почему Цезарь терпел подобное обращение? Ведь это словно тебя самого ведут в триумфальном шествии.
Довольно! Я не могла больше этого выносить. Может быть, Цезарю смешно, когда над ним в голос потешаются его солдаты, но чтобы меня прилюдно называли шлюхой!..
Наконец ужасная процессия прошла мимо, и триумф подошел к концу. Испытание закончилось.
