– Значит, и тебе нужно извлечь из нее все возможные выгоды, – отозвалась я. – Надеюсь, наши памятники того стоят.
Я ждала, что он скажет: «Это не просто памятники». Однако Цезарь лишь хмыкнул, а потом, прежде чем я успела понять, что бы это могло значить, покачнулся, запнулся, упал на колени и со стоном повалился ничком на песок. Все произошло стремительно и внезапно: только что мы беседовали – и вот он уже корчится на земле, как в агонии, хотя после первого стона у него не вырвалось ни звука.
В ужасе и отчаянии я упала на колени рядом с ним. Что произошло? Может быть, кто-то прятался за скалой и метнул нож? Или из-под камня на него бросилась растревоженная змея? А вдруг тайный враг получил доступ к еде и напиткам, и Цезарь пал жертвой яда? Собрав все силы, я схватила его за плечи и перевернула. Тело Цезаря обмякло, как у мертвеца, на лицо налип песок. Сердце мое билось так быстро, что я почти не могла думать. Я совершенно растерялась, однако догадалась приложить ухо к его груди и ощутила, что его сердце по-прежнему бьется.
– О боги! Что с ним? Спасите его, спасите его! – причитала я, завывая, как одна из ночных гиен.
Невозможно, чтобы он вдруг покинул меня, бросил на произвол судьбы! Невозможно, чтобы великого Цезаря с такой легкостью забрала смерть!
Потом он снова издал стон, шевельнулся, и я почувствовала, как в его тело вместе с прерывистым тяжелым дыханием возвращается жизнь. Не зная, чем ему помочь, я от бессилия и отчаяния стала стряхивать песок с его губ, носа и лба. Наконец его губы раздвинулись, и он пробормотал:
– Теперь ты знаешь.
– Знаю что?
– То, что я… подвержен падучей. – Цезарь попытался приподняться, но руки ему не повиновались. – Это случается неожиданно, без предупреждения, так что подготовиться невозможно. Я вижу вспышку света, слышу звуки – а потом слабость и падение.
– А ты видишь что-нибудь в этих вспышках света?
– Ты имеешь в виду, говорят ли со мной боги? Нет. Или говорят, но не заботятся о том, чтобы я понял их речи, ибо очень скоро сознание покидает меня. Когда же я прихожу в себя, то знаю не больше, чем до припадка.
На этом последние силы Цезаря истощились, и он провалился в глубокий сон. У меня не было иного выхода, кроме как остаться рядом с поверженным недугом полководцем посреди посеребренной холодным лунным светом пустыни. Чтобы он не замерз, я накрыла его своим плащом. Потом я озябла, тоже забралась под плащ и, дрожа от холода, прижалась к спящему Цезарю.
Было еще темно, хотя луна сияла позади пирамид, превращая их в огромные черные треугольники. Цезарь снова зашевелился, и на сей раз его била крупная дрожь. Я испугалась, уж не новый ли это приступ, и навалилась на него всем телом, чтобы он не повредил себе.
– Мне холодно, – пробормотал дрожащими губами Цезарь. – Где я?
Он поднял взгляд на пронзенное звездами ночное небо и повернулся, морщась и нащупывая врезавшиеся в спину камушки.
Оказывается, случившееся выпало из его памяти. Это было удивительно. Тем не менее он снова походил на себя.
– Тебе стало… дурно, – ответила я. – Пришлось прилечь, отдохнуть. Ты можешь идти? В шатре можно расположиться на чем-нибудь помягче, чем голая земля.
Он медленно сел, потом поднялся на дрожащие, негнущиеся ноги и шаткой походкой двинулся к шатру.
Внутри он заполз на постель и снова провалился в сон. Я прислушивалась к его тихому дыханию, и каждый вдох казался мне чудом.
Резкие тени снаружи становились все длиннее. Потом небо стало светлеть, и они исчезли. Я видела это, потому что до утра не сомкнула глаз.
Солнце взошло, и теперь в любой момент могли появиться слуги. Я была в затруднении: с одной стороны, не решалась будить его, пока он окончательно не оправился, с другой – не хотела, чтобы люди увидели его в таком состоянии и догадались о тайном недуге. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы слуги и стража не спешили к нам, пока он не пробудился.
Должно быть, мои мольбы возымели действие, потому что Цезарь проснулся. Он слегка поморщился от яркого утреннего света, прикрыл глаза и застонал – как человек, перебравший накануне хмельного, но не более того.
– Я ужасно себя чувствую, – честно признался Цезарь. – Прости, что тебе пришлось это увидеть.
– А кому, как не мне? – сказала я. – Но это случилось неожиданно, и я перепугалась, не зная, что делать.
– Тут ничего и не сделаешь, – промолвил он, и в его голосе вместе с раздражением прозвучало некое смирение, покорность судьбе. – Когда-нибудь я расшибу голову о камень или металлическую статую, и все кончится. Хорошо еще, что песок пустыни мягче мрамора или бронзы. На сей раз мне повезло.
– А во время сражения такое случалось? – спросила я, подумав, что этот недуг особенно страшен для солдата.
– Нет. Пока нет. – Он покачал головой. – Нужно скрыть все следы, прежде чем кто-нибудь придет. Есть здесь вода?
Я принесла кувшин и налила ему воды в чашу.
– Давай помогу.
Смыть грязь с лица было нетрудно, но под ней обнаружились царапины.
– Пусть думают, будто мы ночью поругались, – беззаботно сказала я.
– Приветствуем вас, о могущественные правители! – донесся голос снаружи.
