— И что мне теперь с этим… Делать?
Все тот же говорун, молодой, коренастый, коротко стриженный, широко осклабился, показав желтые, кривые зубы. Посоветовал:
— Засунь в карман на память. Или еще куда… по надобности. — Поправил за спиной автомат. — Теперь уже недолго, потерпи.
Второй, тоже вооруженный, но интеллигентного вида, зашипел на него:
— Заткнись, дура! Любое мероприятие испортишь! — И представился Пискунову: — Студент Голубков, временно исполняющий… Прошу вас на выход! — показал рукой в глубину коридора. — Будьте любезны!
Пискунов шел впереди и спотыкался. И опять клубились в голове дурацкие нити фраз, сплетались в спутанные змеиные клубки: «Прощай, крошка Мэри, прощай навсегда… Раздался выстрел. Горячая кровь капля за каплей стекала с высокой скалы и падала на спящее лицо юной девы… О, если бы ты знала, что за страшный сон наяву сулит тебе пробуждение! Ибо в этот миг твой возлюбленный…»
— За что вышка-то? — Это поинтересовался идущий сзади кривозубый. Плотоядно прищурился. — Эй, уши ватой что ли заложило?
— Это вы меня спрашиваете? — Пискунов оглянулся, скосив глаза.
— Тебя, тебя. Кого же еще? Тетю Феню?
— Не совсем так… То есть — да. Но мера условная. Я корреспондент местной газеты… И поэтому… Прошу вас понять…
— Вот тупица! — вмешался студент. — Товарищ изучает жизнь. Неужели не ясно? Чтобы не вызывать подозрений, инкогнито.
Шли по-солдатски, в ногу. Шаги звучали гулко и торжественно, как в соборе, где высокие своды придают каждому звуку особое, ритуальное значение. В такт шагам тихо постукивали висящие на груди автоматы.
«Почему он спросил? Почему он спросил? — Пискунова трясло, как в лихорадке. — А вдруг и в самом деле? Да нет же, нет!»
Камера смертников находилась в конце коридора, в небольшом боковом отсеке, который здесь метко окрестили «мешком». Выражение «завязать мешок» не нуждалось в переводе. Иногда, хотя и редко, «мешок» пустовал. Когда же в гулкой тишине коридоров, в их незаполненной, вакуумной пустоте раздавался характерный звук скрипучего отпирания замков и отодвигания засовов, что, возможно, имело смысл и чисто символический, все население камер приникало к дверям чутким ухом и замирало в сладостном шоке: достаточно сравнить свое положение с более худшим, чтобы почувствовать облегчение. Жалкая участь страдальца!
И именно сейчас, когда возле высокой двери долго и скучно возились, у Пискунова точно пелена упала с глаз. Ведь не его, не его же… И чего это он вообразил? Конечно, в приглашении имелось в виду «почетный гость»! И следовательно… И такая волна плотской, почти животной радости хлынула изнутри, опрокидывая задавленность последних дней, что он чуть не рассмеялся над собой. Теперь его охватило нетерпеливое, почти болезненное возбуждение. Дверь, однако, долго не подавалась: ключ не поворачивался в замочной скважине, смазать что ли некому? Оба стрелка тихонько матерились. Ни единого звука внутри. Да есть ли там кто-нибудь живой? На Пискунова слепо смотрел приоткрытый глазок камеры, как затянутый бельмом глаз циклопа. «Два гангстера с ненавистью взирали друг на друга. Затем Сэм в тоске и отчаянии прикрыл глаза, он шепотом читал молитву, а Майкл отбросил недокуренную сигару. Пора! О, юная Мэри!»
И вдруг щелчок, оглушительный, как выстрел. Теперь каждый резкий звук вызывал одну и ту же ассоциацию. Дверь наконец открылась. Толкая друг друга, не вошли, а втиснулись в могильную тесноту камеры. Яркий электрический свет заливал коридор и теперь, оставаясь за спиной, мешал рассмотреть в полумраке, при тусклой лампочке лицо человека, сидевшего на придвинутой к стене койке, пока глаза не освоились.
Никто не замечает времени, думал Пискунов, и ощущает свою связь с ним лишь на крутых изломах жизни. В минуты счастливые или трагические хочется задержать, остановить его бег или, наоборот, ускорить. А что чувствует узник, когда ему зачитывают смертный приговор и остаются, быть может, минуты… Горячий удар ужаса под самый дых до сердечного обмирания, до тошноты. И в то же время горестное облегчение: ну наконец-то! И невольная слабость. Подкашиваются ноги, уносится прочь душа, отлетает навеки, остается слабое, беззащитное тело. И еще мозг с остановившейся, угасающей мыслью, который все еще не верит, запоздало надеется… Так Пискунов представлял себе состояние приговоренного. На этот раз, однако, не было ничего подобного.
