Гроза началась на рассвете, едва успели палатку разбить. И будто невидимой рукой сдернуло покрывало — глазу открылось все небесное нутро; вдруг налетело со страшной силой, закружило, хлынуло. Пригоршнями мокрого гороха швыряло о мокрый брезент, палатка вся напряглась, вцепилась колышками в песок, того и гляди вспорхнет, как птица; ослепительный свет бил по глазам — и снова темнота и адский грохот.
Потом все унеслось куда-то в сторону. Над горизонтом кое-где еще висели клочья изодранных туч, выкрашенных в красный цвет, — куски переспелого арбуза. Гроза отлетела, а тучи остались, неутомимые странницы, сиротливо жались к земле, превращаясь в ничто.
Дядя Гриша, опытный браконьер, скинул бушлат и остался в тельняшке, заношенной до дыр — музейная реликвия, — прикладывался к бутылке, негромко матерился, выбирая сеть. Вася, их спутник, будущий гуманитарий, распалил на берегу костер. Клевал носом, зевал так, будто его раздирало сверху донизу.
А Пискуновым владела странная, мучительная тревога, до болезненного обмирания сердца — знакомое состояние, когда наплывают галлюцинации, все смешивая, путая, и сознание не в силах воспринимать реальность такой, какова она есть.
Это утро таило в себе загадку. То, что происходило сегодня — и предрассветная гроза, и рыбалка, и небо в клочьях разодранных багряных туч, словно их разбросало взрывом, — все это было уже описано У Пискунова в романе, и он, пораженный этим сходством, с невольным трепетом ждал продолжения. Вот сейчас из зеленых глубин вынырнет летательный аппарат пришельцев… И точно: голубоватый Шар, почти прозрачный, медленно перемещался в небесных далях. Михаил вздрогнул от неожиданности и продолжал наблюдать, косясь украдкой на своих спутников. Небесное тело то превращалось в Шар и зависало, как бы выбирая, куда приземлиться» то принимало форму сигары и делало резкий бросок. Если так и дальше пойдет, сейчас появится прелестная Уилла, и сам командир корабля, ее спутник Герт, мрачноватый философ. Сердце у Пискунова гулко стучало: какое странное совпадение!
Тем временем аппетитным душком потянуло, уха закипала. Вася шуровал палкой в кострище. С лица его, заросшего рыжеватым пушком, не сходило выражение придурковато-восторженное, как у молодого, веселого щенка. Его отличительной особенностью был огромный, поистине королевских размеров нос, то, что в просторечье называют паяльником. Страдая из-за этого уродства, Василий был застенчив и с прекрасным полом общался лишь мысленно, в мечтах, а также с помощью полевого бинокля, с которым никогда не расставался. Понятно, бинокль был при нем и теперь в качестве предмета первой необходимости.
Но вот юноша разогнулся, сладко хрустя суставами и вдруг остолбенел. Припал к окулярам, залез туда всем своим длинным телом целиком, от носа до пяток. Пробормотал, запинаясь:
— Граждане! Балдеж!.. Пришельцы! — И вдруг заорал, вращая руками, как ветряная мельница: — Да здравствуют пришельцы! Ура! — Прыгал, выделывал ногами неописуемые кренделя.
— Устами младенца глаголет истина, — пробормотал Михаил, весьма озадаченный, прямо-таки сбитый с толку.
Дядя Гриша тоже запрокинул красную рожу в небо, придерживая сползающую лихую шапчонку.
В это время шар косо качнулся, блеснуло, грохнуло — все зажмурились, а когда открыли глаза, курился лишь легкий дымок… Стояли, таращились друг на друга.
— Так, братишки-матросики… Агрессия! — подытожил Григорий, выговаривая букву «г» на украинский манер. Дернул себя за ус. — Слухай мою команду… Вася, сынок, шуруй к нашим, сказки, принимаем удар на себя… — Вызверился на Пискунова: — Ну, что ты лыбишься? Направят какие-нибудь лучи… Или микроорганизмов напустят… — Морщил соломенный лоб. — Хлопцы, а ежели мы их того, сами? Прихлопнем, как тараканов, спасем человечество от инопланетной чумы! Глядишь, еще и ордена дадут!
Не встретив должного понимания, бросился старикан к предназначенным для браконьерства боевым припасам. Вернулся с двумя самодельными гранатами, одну Пискунову протянул.
— Браток, держи! По-пластунски могешь? Пузом по земле? Голову, смотри, голову пригинай, не высовывайся.
