Булкин остался один. Легкий озноб сотрясал его маленькое тельце. Рука потянулась за носовым платком, который оставил пришелец, и он завернулся в него, как в тогу римлянин. Стоял, смотрел вслед удаляющимся шагам, пока они не затихли. Минуту назад была еще хрупкая надежда, как тонкая ниточка, она связывала его с незнакомцем, что он стал жертвой чудовищной мистификации, а возможно, просто внушения, и как только ослабеет действие гипнотических сил, все станет на свое место. Но что-то подсказывало ему, какое-то нехорошее предчувствие, что положение, в котором он очутился, обернулось непоправимой бедой.
Прежде всего он еще раз себя ощупал, с головы до ног, с несколько судорожной поспешностью — все было ощутимо, материально, никаких существенных изменений, не считая размеров. Не было пышных усов, придававших ему солидность. Если смотреть отвлеченно, он стал даже стройнее, тоньше в талии, исчез животик и прочие накопления, и, главное, он чувствовал себя моложе по крайней мере на десяток лет. Но все это его не радовало. Чем очевидней становилась реальность происшедшего, тем сильнее охватывал его могильный ужас. Как при таких ничтожных размерах он будет руководить кадрами? Озорства ради запрут в ящике письменного стола или придумают еще какую-нибудь гадость, пользуясь его беспомощностью? А супружеские отношения? О Боже! Булкин застонал от отчаяния, так как обожал свою жену Варвару, третью по счету. А теперь она может зажать собственного мужа в кулаке всего целиком, как сорванный с грядки огурец. Да она просто вышвырнет его в окошко за ненадобностью! Рушился весь привычный уклад жизни, все шло прахом.
Проливая жгучие слезы, кадровик сполз со скамейки с мыслью о самоубийстве, повисел на руках и грохнулся на землю, но не разбился: удар смягчила пустая коробка из-под сигарет, валявшаяся в траве. Он не чувствовал за собой никакой вины. За что? Горел ли на работе? Нет, не горел. Да и никто не горел. Жульничал и воровал? Так и все жульничали и воровали, а он-то уж никак не больше других, потому что нечего было воровать. Инспектор по кадрам! Скрепки что ли домой таскать? Ну были кое-какие махинации с транспортом, а кто об этом знает? Он чист, как стеклышко. В отношении его совершена величайшая несправедливость, на его стороне правосудие в конце концов!
Поплотнее завернувшись в платок, так как становилось прохладно, Булкин двинулся напролом, еам не зная куда, хватался руками за стебли травы, натыкался грудью на росшие во множестве одуванчики, обсыпавшие его, будто подушку вытряхивали на голову, а в памяти между тем с комариной назойливостью звенели слова незнакомца, что в его положении есть и кое-какие плюсы. Где они, эти плюсы? Пропал ни за что! Вытягиваясь на носочках, он высоко задрал головку и заверещал в фиолетовое сумеречное небо:
— Караул! Милиция! На помощь!
Но никто на зов не откликнулся. Густа и высока, как дремучий лес, была трава. Вокруг шла незаметная, невидимая, но суетливая жизнь. Сновали насекомые и какое-то мелкое зверье; шарахались из-под ног и, казалось, наблюдали, притаившись, что это за неведомое существо бесцеремонно вторглось в чужие владения. Булкин понимал: здесь неоткуда ждать помощи, здесь властвовал жестокий закон джунглей — кто кого. Он поднял руки и закричал еще пронзительней:
— Помогите! Помогите!
Вместо ответа что-то огромное, мохнатое, колючее больно ударило в лицо, сбило с ног. Далеко отброшенный, Булкин упал на спину. Это шмель, сладко спавший на цветочной перине, взлетел, разбуженный, и теперь кружил вверху, недовольно жужжа. Охваченный паникой, кадровик побежал, ударился обо что-то твердое — из зеленой воронки лопуха на него обрушился целый водопад, окатив с головы до ног. До чего же холодна водица! Он завизжал, запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. Купанье его взбодрило. Докрасна растерся и сделал несколько упражнений, приседая и подпрыгивая на носочках. Черт возьми! А так ли уж все плохо? Паническая мысль не трепыхалась больше в мозгу, как муха, попавшая в кисель, а устремилась в разумное русло. Помнится, этот волшебник, или как его там, упомянул вскользь, что у него еще есть какой-то шанс. Ладно, поживем, увидим. Решил не перечить больше обстоятельствам, раз он не в силах что-либо изменить.
