Потом Митя официально отчислился из университета; начал собирать и свои вещи. Их он собирался отвезти к Арине. Позвонил на призывной пункт. Сержантка удивленно ответила, что у них не гостиница и надо ждать весеннего призыва. Спросила, почему он бросил университет. «Все надоело», – ответил Митя и начал терпеливо ждать; тем временем прошел дополнительные армейские тесты. Попросился в парашютно-десантную бригаду «Цанханим», побывал на каких-то допризывных сборах. Перевез свои вещи к Аре, сдал коменданту общежития свою комнату, получил назад залоговый чек, даже прожил у Ари почти десять дней. Поскольку, когда он приехал в Израиль, ему было больше двадцати лет, по закону он должен был служить два, а не три года. Вовремя, по повестке, он приехал на призывную базу в предместье Тель-Авива; во второй раз попросил отправить его в боевые части. Оттуда их повезли на центральную распределительную базу сухопутных войск. Митя снова попросился в парашютно-десантную бригаду, и его взяли.
Я видел вещи, в которые вы, люди, не поверили бы… штурмовые корабли в огне над поясом Ориона.
Как почти сразу же объяснили Мите, в последний раз израильские парашютисты высаживались в боевых условиях при штурме перевала Митле во время Синайской кампании 1956 года. С тех пор они почти всегда воевали как обычная пехота, за исключением того, что их бросали туда, где все прочие, включая горных стрелков и морскую пехоту, накрывались ветошью и застенчиво отползали в сторону. Впрочем, всякие экзотические, а часто и полусекретные транспортные средства у парашютистов все же были. Но в целом, хотя прыжки с парашютом оставались, конечно же, прыжками, тренировали их в первую очередь как любую другую пехоту. По крайней мере, так тренировали их парашютные батальоны, включая и его; с их бригадным спецназом вроде бы дело обстояло немного иначе. Их тренировочная база находилась на северной оконечности пустыни Негев, окруженная безрадостными и почти безлесными холмами и еще более безрадостными пустошами, к северу от кибуца Двира, между городком Кирьят-Гат, почти полностью состоящим из облезлых хрущевок, как ему показалось – на треть в аварийном состоянии, и Беер-Шевой, которая когда-то должна была стать столицей Негева, но пока что смогла стать только столицей гопников. В таких местах даже когда и хотелось уйти в короткую самоволку, сбежать было, собственно, некуда, разве только отправиться гулять по окрестным пустошам. Но по ним они и так бегали предостаточно; даже слишком. Довольно быстро эти пустоши начали Мите сниться, сопровождая его и днем и ночью, вытесняя обрывки памяти, еще недавно казавшейся такой устойчивой и твердой, но быстро становящейся дальней и иллюзорной.
Первые ощущения от курса молодого бойца – все становится телом, а телесные чувства покрывают осязаемую вселенную почти до самых краев. Чуть позже Митя обнаружил, что в этой синкретической, поначалу неразделимой массе начинают выделяться ощущения особенно сильные и отчетливые: мышечная усталость, нехватка сна, запах пота. Мышечная усталость была сопряжена с постоянной, почти непрекращающейся болью, слабеющей и обостряющейся, как будто мышцы растянули во все стороны на каких-то невидимых пыточных инструментах. Что же касается сна, то Митя знал, что по норме Генерального штаба каждому солдату, включая солдат на курсах молодого бойца, полагались шесть часов сна. Но, видимо, Генеральный штаб находился где-то в одной вселенной, а командование их парашютно-десантной бригады в другой, так что шесть часов сна он видел только выходя домой на выходные, раз в две-три недели; если не было эксцессов, хотя бы это старались соблюдать. А так привычным занятием было поднять их по тревоге три-четыре, а то и пять раз за ночь, по секундам проверить время, потраченное на сборы, во всей экипировке прогнать пару кругов в полной темноте, а потом объявить отбой и благородно предложить поспать в том состоянии, когда от усталости и перевозбуждения ни один нормальный человек уснуть не способен. Но они все равно спали; спали всюду, где удавалось; на базе в личное время, в армейских подвозках и рейсовых автобусах, дома, за едой, могли уснуть даже на стрельбищах. Иногда было видно, что от всей этой чехарды сержанты тоже выматываются и вынуждены друг друга сменять; видимо, даже им казалось, что спать человек все же должен. Что же касается пота, то он тоже был всюду; форма была настолько мокрой от пота, что Митя постоянно ощущал себя так, как будто только что вышел из душа. Потом было пропитано все, не только одежда, но, казалось, даже кожа; резкий запах пота, своего и чужого, преследовал их и на пустых, открытых ветрам пространствах, и во сне.