И еще: он больше не хотел историй. Митя хотел понять, почему его жизнь сложилась так, как она сложилась, с ее взлетами и ее провалами, ее пустотами и темнотами, ее утратами, случайными женщинами и дальними странами, с ее высокой башней над морем пустой жизни; в своей краткости она оказалась на удивление долгой и на удивление быстрой. Он хотел понять, какое отношение ко всему этому имеет Сфера стойкости, отпечатавшаяся на невидимом запястье его семьи. Митя откинулся в кресле, еще раз взглянул на собранные бумаги, на привезенный из Аргентины дневник, и вдруг из глубин давней, затемненной, уже, казалось бы, давно ненужной сайгонской памяти всплыло: «Группа крови на рукаве. Твой порядковый номер на рукаве». Он вспомнил, как впервые поднимался по спиральным ступенькам Ротонды, а вокруг тусовались и настоящие системные, и какие-то случайные, и пионеры; кто-то из них играл, кто-то бренчал, и пьяные, и трезвые они были погружены в свои сны. Потом он вспомнил, как они с Полей сидели на втором этаже Этажерки и Поля так явно, так неожиданно по-детски гордилась тем, как у них все в Москве; начала доказывать ему, что московская Труба настоящая, а на ее запястье уже была та невидимая татуировка невидимой крови Сферы стойкости. Но она ничего об этом не знала, и она не оказалась стойкой; или, наоборот, вдруг подумал Митя, может быть, она и оказалась самой стойкой из них всех, отказавшись сломаться, отказавшись сохранить лишь оболочку; тогда она лежала в луже черной блевотины, с ужасным лицом, которое он никогда не сможет забыть, несломленная и непобежденная.
«Вот кто может оказаться полезным, – вдруг подумал Митя, – так это Лева, на нем же, наверное, тот же отпечаток, что и на ней, что и на Аре, что и на нас всех». Впрочем, верить в это не хотелось совершенно. «Интересно, – продолжил Митя, – выпустили ли его уже из дурки?» Поколебавшись, он все же набрал Левкин номер.
– Канцелярия депутата Kнессета Розенкрейцера слушает, – ответил на иврите незнакомый женский голос с сильным русским акцентом.
«Похоже, еще не выпустили, – подумал Митя. – Но кто же эта женщина? Сиделка? Тогда почему такой ответ? Соседка по палате? Такого не бывает. И почему по его личному мобильному?
– Леву будьте добры, – сказал он, переводя разговор на русский.
– А ты, собственно, кто? – спросил все тот же низкий женский голос, как оказалось, с сильным акцентом и на русском тоже; уже непонятно, акцентом какого происхождения.
– Я его брат, – ответил Митя. – А кто вы?
– Брат?! – Голос аж взвизгнул. – А ты точно не продавец гербалайфа и многоцелевых матрасов? У депутата Розенкрейцера нет родственников, он сирота.
– Леву позовите, пожалуйста, – спокойно повторил он.
– Может, тебе еще премьер-министра? – Голос явно развлекался. – Задолбал уже. Все, хватит, пошутили и хана.
Неизвестная женщина повесила трубку. Митя позвонил снова.
– Еще раз позвонишь, ублюдок, позвоню в полицию, и за тобой приедут, – вместо приветствия сообщил все тот же женский голос.
И тогда Митя начал орать. Что именно он орал, он помнил нетвердо, но голос с той стороны трубки затих, а через некоторое время он услышал Леву.
– Да не сердись ты так, – сказал Левка. – Это моя ассистентка по законодательным инициативам.
Митя решил не перечить.
– Много приходится работать? – спросил он.
– Уж немало. Ты же понимаешь, теперь мы незаметно стали тем поколением, на чьих плечах лежит груз мира.
Митя почти поперхнулся, но, вспомнив свои еще не совсем утраченные бизнес-навыки, снова промолчал.
– Ты, говорят, огромными деньгами теперь ворочаешь, не давят? – спросил Лева.
– Не огромными. Не преувеличивай. Не о чем говорить. Если бы их еще на благое дело.
– А чем мое дело не благое? – снова спросил Лева, и на этот раз с еще более ощутимым интересом.
– Благое, – согласился Митя. – Кстати, завтра я буду в Иерусалиме. Выйдешь выпить по чашке кофе? Или ты совсем перегружен?
– Как же не выпить кофе с братом? Ты за кого меня принимаешь?
Они договорились о времени, и Митя услышал, как депутат Розенкрейцер предписывает ассистентке записать завтрашнюю встречу в ежедневник, что-то другое перенести, кому-то позвонить и что-то там такое невнятное еще кому-то наврать. Но все это уже было малоинтересным.
Повесив трубку, Митя взял мобильный и с почти детским изумлением обнаружил, что депутат Розенкрейцер в списке Kнессета действительно числится.
На следующий день они встретились за узким столиком, среди желтых каменных стен Иерусалима и еще по-весеннему непожухшей зелени.
Лева обнял его радостными и теплыми объятиями сложившегося политика.
– Как давно я тебя не видел, – сказал он улыбаясь. – Как жена? Как Арина?
– Все хорошо, все в порядке, – ответил Митя. – Как ты? Значит, несешь груз наших общих дел?
– Понемногу. Кто-то же должен это делать. Это наша общая власть.
– Последняя законная власть в этой стране, – сказал Митя, – которой я был бы готов служить, закончилась больше двух тысяч лет назад. С падением Гиркании.
Лева изумленно и недоумевающе на него посмотрел.