— Я-то церковной, ну а всѣ наши сродственники по стариковской. Меня и грамотѣ вѣковухи клирошанки учили, изъ стариковской вѣры которыя. Тятеньку-то у меня на рѣкѣ на баркахъ убило, а дѣдушка крѣпко жалился и ругался, когда я къ церковникамъ перешелъ и табакъ началъ курить. Вотъ, ваше преподобіе, червь такъ червь. На десятокъ карасей его можно нарубить. Что твой боровъ по жирности, — подалъ батюшкѣ червя мужикъ. — Хватайте, хватайте за хвосты-то! Вонъ еще пара матерыхъ виляютъ.
— Оборвалъ… — проговорилъ батюшка, хватая червя за хвостъ и стараясь его вытащить изъ земли. — Хвостъ тутъ, а главизна съ верхней половиной исчезла.
— У нихъ, ваше преподобіе, по настоящему ни головы, ни хвоста, а едина нить.
— Ну, вотъ! Всякая тварь съ головой.
— Всякая тварь это точно, а червь даже и безъ рта. Онъ пупкомъ землю жретъ и хвостомъ воду пьетъ. Вѣдь они слѣпые. Имъ чтобъ подъ камнемъ. жить и на солнце смотрѣть не дозволено. Тащите вонъ еще червь
— Отчего-же не позволено? И кто это не позволилъ?
— Богъ. Объ этомъ въ старыхъ книгахъ написано. Онъ проклятый и ему приказано. Чтобъ онъ всю жизнь ползалъ безъ головы, пресмыкался подъ камнемъ и на солнце не взиралъ. А все потому, что онъ Іудино сердце на корысть сосалъ, чтобъ тотъ Іисуса Христа продалъ Іуда Христа продалъ, а Богъ червя проклялъ.
— Это ты не разсказывай. Это враки. Объ этомъ въ священномъ Писаніи нигдѣ не говорится, — наставительно произнесъ батюшка.
— При мнѣ вѣковухи читали, ваше преподобіе. Конечно, только по старымъ книгамъ. Ихъ книги старыя.
— Это ложная книга какая-нибудь была, какой-нибудь апокрифъ.
— Большая книга, хорошая. Наши эту книгу всегда слушали.
— Ну, такъ я тебѣ скажу, что это измышленіе заблудшагося ума и ты объ этомъ не разсказывай.
— Вотъ вамъ, ваше преподобіе, еще пара червей, а вотъ и еще! — подалъ батюшкѣ мужикъ.
— Ну, теперь довольно. Большое тебѣ спасибо! Ахъ, какая у тебя рука счастливая насчетъ червей, Федоръ. Не даромъ-же ты Феодору Студиту празднуешь.
— Холодный я-съ именинникъ! У насъ по деревнѣ говорятъ: «Какъ на Федора Студита стало холодно сердито!» Прощенье просимъ, ваше преподобіе! — раскланялся мужикъ.
— Прощай. Заходи ко мнѣ завтра по утру. Я тебѣ сигарку подарю. Вѣдь балуешься?
— Балуюсь-съ. Много вамъ благодаренъ. Зайду-съ. Цигарочки пососать пріятно.
— Мужикъ ушелъ.
Батюшка завернулъ червей въ бумагу и направился къ матушкѣ, восклицая:
— Попадья! А вѣдь я духомъ-то взыгрался. Всѣ мрачныя мысли исчезли. Что такое четырерукій ребенокъ съ трубой! Мало-ли какая глупость иногда снится! Я, мать, теперь на карася пойду. Давай шляпу и удочки. А черезъ часъ ставь самоваръ.
Матушка вынесла ему изъ комнаты шляпу и удочки.
— Слышишь, вѣдь и лихорадка исчезла! — прибавилъ батюшка. То все какъ-бы мурашки по поясницѣ ходили, а теперь ничего… Даже въ лучшемъ видѣ и бодрость какая-то въ тѣлѣ. Ну, прощай! Купи въ лавочкѣ лимону къ чаю, — закончилъ онъ и вышелъ изъ садика за калитку.
— Клевъ на уду
— Благодаримъ покорно. Тоже поудить пришли?
— Да, немножко поудить и помѣчтать. Прекрасное, сударь, занятіе… Сидишь, смотришь на подлавокъ и думаешь о суетѣ мірской, о бренномъ человѣческомъ существованіи. Къ философіи пріучаетъ. Вотъ я сижу и философствую. Философія хорошая вещь. Когда-то даже учился.
— Ловится-ли что-нибудь?
— Да вонъ у меня въ ведеркѣ ужъ тѣснота, а всего съ часъ мѣста половилъ.
— Невдалекѣ отъ васъ присѣсть можно? Не обидетесь?
— Сдѣлайте одолженіе… Вдвоемъ даже и занятнѣе. А здѣсь клюетъ хорошо… Даже и на троихъ хватитъ.
Ново-пришедшій былъ молодой человѣкъ въ коломянковомъ пальто, высокихъ сапогахъ и въ черной поярковой шляпѣ съ широкими полями. Тотъ, къ которому онъ подошелъ, былъ старикъ съ рѣдкой сѣдой бородкой, съ сѣдыми длинными волосами и съ нависшими бровями. Онъ сидѣлъ безъ сюртука, въ одной жилеткѣ, изъ проймъ которой выглядывали розовые, полинявшіе рукава ситцевой рубахи. Голова его была прикрыта засаленнымъ картузомъ съ толстымъ наваченнымъ дномъ.
Молодой человѣкъ началъ развязывать удочки.
— Что ловится-то? — спросилъ онъ старика.
— Да вотъ давеча даже жида-ростовщика поймалъ. Два крючка онъ у меня скусилъ, а на третьемъ — нѣтъ, шалишь, вытянулъ его, голубчика. Небольшой жидъ, правда, а все-таки фунта три вѣса будетъ.
— Кого-же вы это жидомъ-то называете?
Старикъ улыбнулся и отвѣчалъ:
— Щуку. Тутъ у насъ учитель удитъ изъ села, такъ онъ щуку жидомъ-ростовщикомъ прозвалъ. Сегодня поджидалъ его, думалъ, что придетъ поудить, да нѣтъ, не пришелъ что-то. Веселый. Съ нимъ любопытно удить. У него всей рыбьей породѣ названія дадены. Донныя-то закиньте подальше. У васъ съ колокольчикомъ?
— Съ колокольчикомъ.
— Да-съ… Щука — это жидъ-ростовщикъ.
— Ну, а окунь? — спросилъ молодой человѣкъ;
— Окунь — мужикъ, простой мужикъ, — отвѣчалъ старикъ.
— Почему-же мужикъ?
